The question arising from the end of this conflict is this: what are likely to be the intellectually and emotionally mobilizing forces of political discourse in the future?
Вопрос, возникающий после окончания этого конфликта, состоит в следующем: какими будут наиболее вероятные интеллектуально и эмоционально мобилизирующие силы политических дискуссий будущего?