Like Rashevsky, he had been steeped in mathematical and physical scientists' belief that an imaginary construction making no pretense to literal truth can nonetheless capture the "features of greatest importance" and hence serve a useful explanatory function.
Как и Рашевский, он основывался на общем убеждении физиков и математиков, что воображаемая конструкция, никак не претендующая на соответствие действительности, тем не менее, может указать на "важнейшие характеристики" и, следовательно, выполнять полезную объяснительную функцию.