Аз йист а ца хулаш ладийгӀар цунга, хӀаьта цхьан хӀамах кхоачам беш а вар со: сий доацча зуламхочо Марья Ивановнай цӀи яккханзар, доастам а ваьккха ше юхатехар дагаехача хана ший дегала хилар тоӀадеш мо хиттадале а, цун дега чухь со а йист ца чулийташ витача хӀаман сийг хиннабале а, — мичча бесса из хиннадале а комисси йолча метте Белогорски коменданта йоӀа цӀи ца йоаккхаш йисар.
Я выслушал его молча и был доволен одним: имя Марьи Ивановны не было произнесено гнусным злодеем, оттого ли, что самолюбие его страдало при мысли о той, которая отвергла его с презрением; оттого ли, что в сердце его таилась искра того же чувства, которое и меня заставляло молчать, — как бы то ни было, имя дочери белогорского коменданта не было произнесено в присутствии комиссии.