text:
ʊɧʇɸʒɸ-ʂʞɮɯʃɸ ʂʌʇɧ ɳʞʃɯ ɶɧʂɧʃɧʍɸ ʂʞɮɯʃɸɯʊ
10. Cohn-Wiener E. Turan. Berlin. 1930.
11. ʆ˙ʶʲˣʺˑˊ˓ʵʲ ɫ.ɧ. ɸ˦˕ʲ˘ˠʲˑʲ. ɫ˙ˏˆ˖˘˓ˑ, № 4, 1941; Мавзолей Ишратхана и Ак-
сарай / Автореферат, бюллетень САГУ, 23, 1945; Памятники архитектуры Средней
Азии эпохи Навои // Труды САГУ. Новая серия. Кн. 22. Ташкент, 1957.
12. ʂʲʵ˄˓ˏʺˇ ɸ˦˕ʲ˘ˠʲˑʲ. / Под ред. М.Е. Массона. Ташкент, 1957.
13. ʆ˙ʶʲˣʺˑˊ˓ʵʲ ɫ.ɧ., ʇʺː˔ʺˏ˪ ʁ.ɸ. Выдающиеся памятники архитектуры Узбеки-
стана. – Ташкент, 1958; Они же. История искусств Узбекистана. – М., 1965.
14. ɩ˓˕˓ʹˆˑʲ ɸ.ʑ. Архитектура Средней Азии XIV–XVвв. // Всеобщая история
архитектуры. – Т. 8. – М., 1969.
15. ʆ˙ʶʲˣʺˑˊ˓ʵʲ ɫ.ɧ. Зодчество Узбекистана. – Ташкент, 1959; Самарканд. Бухара.
М., 1961;. Ишратхана. – Ташкент, 1968;. Зодчество Центральной Азии ХV в. Ташкент,
1976.
16. ɶʲˠˆʹ˓ʵ ʆ.ʘ. Мавзолей или дворец? (о кешке Дилкуша под Самаркандом) //
Строительство и архитектура Узбекистана. 1974. – № 9.
17. ʆ˙ʶʲˣʺˑˊ˓ʵʲ ɫ.ɧ. И все-таки мавзолей! // САУ. 1975. – № 12.
18. ɶʲˠˆʹ˓ʵ ʆ.ʘ. «Архитектурное созвездие эпохи Амира Темура». – Ташкент,
1996; Архитектура // Амир Темур в мировой истории. Ташкент, 1996.
19. ʆ˙ʶʲˣʺˑˊ˓ʵʲ ɫ.ɧ. «О мавзолее Ишратхана и дворце Дилькуша». // Тезисы докл.
II Межд. конф. НИИ Иск. – Ташкент, 1997; Еще об Ишратхане // ИМКУ, – Самар-
канд, 2002.
20. ɶʲˠˆʹ˓ʵ ʆ.ʘ. Великий кёшк Дилкушо (архитектурные тайны Ишратханы).
Ташкент, 2007.
21. ʆ˙ʶʲˣʺˑˊ˓ʵʲ ɫ.ɧ. Архитектура эпохи Улугбека. – Ташкент, 2010.
22. ɧ˕ˠˆʵ ɫʍʅɸʅʂɼ. С. 874/П–88. Пугаченкова Г.А. Пояснительная записка к об-
мерам и чертежам мавзолея Ишратхана. 1939; Там же. – С.874/П–88. Обмерные и
реконструктивные чертежи. 1940 г.
23. ɧ˕ˠˆʵ ɫʍʅɸʅʂɼ. С. 859/П–38. Плетнев И.Е. Генеральная опись работ по кон-
сервации мавзолея Ишрат-хана. Ч.1. 1956.
24. ɧ˕ˠˆʵ ɫʍʅɸʅʂɼ. Плетнев И.Е., Шахурин К.А. Паспорт мавз. Ишратхана.
1970.
25. ɧ˕ˠˆʵ ɫʍʅɸʅʂɼ. Захидов П.Ш. Паспорт на мавз. Ишратхана. 1975.
26. ɧ˕ˠˆʵ ɫʍʅɸʅʂɼ. 1964 г. Р. Фахрутдинов «Проект консервации мавзолея Иш-
ратхана».
27. ɧ˕ˠˆʵ ɫʍʅɸʅʂɼ. С. 3496/С .12. Сабиров В.Г. Материалы фото-геодезических
работ по мавзолею Ишрат-хана. 1972.
28. ɧ˕ˠˆʵ ɫʍʅɸʅʂɼ. С.4349/П–38. Плетнев И.Е. Предварительные работы по мав-
золею Ишратхана в г. Самарканде. 1978. 14 илл.
29. ɧ˕ˠˆʵ ɫʍʅɸʅʂɼ. С. 4775/ А–38. Акименко А.Р., Вяльцева Т.Ф. Эскизный про-
ект реставрации мавзолея Ишратхана. С. 151. Ташкент, 1982.
30. ɧ˕ˠˆʵ ɫʍʅɸʅʂɼ. С.4775/ А–38. Пугаченкова Г.А. Экспертное заключение
№ 113 от 19.06.82. Ташкент. 1982.
31. ɧ˕ˠˆʵ ɫʍʅɸʅʂɼ. С. 6443/А–39. Акименко А.Р. «Эскизный проект реставра-
ции мавзолея Ишратхана». Ташкент, 1982.
32. ɧ˕ˠˆʵ ɫʍʅɸʅʂɼ. С .4827/А–39. Акименко А.Р. Проект консервации мавзолея
Ишратхана XV в. в г. Самарканде. Ташкент, 1983.
33. ɧ˕ˠˆʵ ɫʍʅɸʅʂɼ. С. 4829/А–39. Акименко А.Р. Архитектурно-реставрационное
задание разработку рабочего проекта музеефикации мавзолея Ишратхана в Самар-
канде и благоустройства территории. Ташкент, 1984.
34. ɧ˕ˠˆʵ ɫʍʅɸʅʂɼ. С. 6231/Т–81. Тухтаев Р. Предварительные работы по рестав-
рации монументального декора (росписи и мозаика) мавзолея Ишратхана в г. Са-
марканде. Ташкент, 1987.
21
35. ɧ˕ˠˆʵ ɫʍʅɸʅʂɼ. С.6977/У–74. Усманходжаев И. Папка. Корректура РП
входного портала памятника мавзолея Ишратхана. Корректура архитектурно-
археологического обмера Ишратхана. Ташкент, 1995.
36. ɧ˕ˠˆʵ ɫʍʅɸʅʂɼ. С.7040/Н–90. Нуруллаев И. (Катта). Корректура РП конструк-
тивного укрепления и консервации портала мавзолея Ишратхана. Кн.1. Ташкент,
1995.
37. ɧ˕ˠˆʵ ɫʍʅɸʅʂɼ. С. 7009/Т–39. И. Тиллаев (Уртача). Проект рабочей докумен-
тации архитектуры входного портала мавзолея Ишратхана. Ташкент, 1996.
22
ʊɧʇɸʒɸ-ʂʞɮɯʃɸ ʂʌʇɧ ɳʞʃɯ ɶɧʂɧʃɧʍɸ ʂʞɮɯʃɸɯʊ
ʇɧʒɸʂʅɪɧ ɶ˙ˠ˕ʲ
ʃʲˢˆ˓ˑʲˏ˪ˑ˩ˇ ˆˑ˖˘ˆ˘˙˘ ˠ˙ʹ˓ʾʺ˖˘ʵ
ˆ ʹˆ˄ʲˇˑʲ ˆː. ɼ. ɩʺˠ˄˓ʹʲ, ʊʲ˦ˊʺˑ˘
ˊʲˑʹˆʹʲ˘ ˆ˖ˊ˙˖˖˘ʵ˓ʵʺʹʺˑˆˮ, ˔˕˓˟ʺ˖˖˓˕
ʆʇɯɯʂʈʊɪɯʃʃʅʈʊʜ ʊʇɧɮɸʔɸɹ ɪ ʈʇɯɮʃɯɪɯɼʅɪʅɹ ɸ ʈʅɪʇɯʂɯʃʃʅɹ
ʂɸʃɸɧʊʟʇʃʅɹ ɳɸɪʅʆɸʈɸ ʔɯʃʊʇɧʁʜʃʅɹ ɧɶɸɸ
Одной из актуальнейших проблем современного искусства на постсоветском
пространстве стала проблема преемственности национальных традиций, культур-
ных ценностей и искусства. В Узбекистане наряду с восстановлением народных ре-
месел, приоритетное значение приобрело возрождение миниатюрной живописи.
Иллюстрации рукописных книг – миниатюрная живопись Центральной Азии
– существовавшая в эпоху средневековья, представляет собой многовековую худо-
жественную традицию, со своими правилами, семантикой и живописными прин-
ципами. В средневековом исламском искусстве книжная миниатюра оказалась
единственным дошедшим до нас видом изобразительного искусства.
Возникновение ее связано с необходимостью создания визуального аналога
текста, который усиливал бы впечатление от прочитанного. Со временем книжная
иллюстрация зажила самостоятельной жизнью. Раскрывая философские идеи сво-
его времени на основе классических литературных сюжетов и образов Фирдоуси,
Низами, Навои, Джами и др., художники выработали особую живописную систе-
му, в которой преобладали утонченное декоративное чувство и метафоричность,
заключив в себе не только эстетику линий, форм и красок, но и глубокое отраже-
ние аспектов Бытия в контексте исламского мистического (суфийского) мировоз-
зрения. Пиры, сражения, лирические сцены, образы влюбленных – это не только
воплощенные живописными средствами поэтические сюжеты, но и говоря словами
известного исследователя Ш. Шукурова, «охота за смыслом», неизреченным, под-
разумеваемым и не всегда доступным пониманию нашего современника.
В Узбекистане, книжная миниатюра получила развитие в придворных и го-
родских мастерских – китаб-хане – Самарканда еще с периода правления Амира
Темура, Бухары в правление Шейбанидов и Джанидов, и в период узбекских ханств,
вплоть до завоевания их территорий Россией, когда этот вид искусства постепенно
угас благодаря распространению литографических изданий. Исследователи мини-
атюрной живописи выделили ее в особую школу, получившую название Маверан-
нахрской или Среднеазиатской, расцвет которой приходится на XVI–XVII вв.
Интерес к культурному наследию прошлого возродил искусство миниатюры
в Узбекистане еще в прошлом веке, а с приобретением Независимости приобрел
особую актуальность. В 1970-е годы в Объединении мастеров народного искусства
«Усто» была организована научно-производственная мастерская художественной
росписи, которую возглавил известный узбекский художник Чингиз Ахмаров, один
из первых, кто стал интерпретировать традиции миниатюры в своем творчестве.
Первоначально объектом возрождения стала лаковая сюжетная миниатюра,
используемая обычно для книжных переплетов. В дальнейшем, благодаря активной
публикации научных исследований по истории и технологии иранской, азербайд-
жанской и среднеазиатской миниатюры, мастера освоили и возродили старинные
рецепты изготовления бумаги, красок, чернил, переплетов и пр., придав книжной
миниатюре новую жизнь. В годы Независимости в Национальном институте худо-
жеств и Дизайна им. К. Бехзада было открыто отделение миниатюрной живописи,
выпускники которого активно включились в современный творческий процесс.
23
У истоков возрождения и развития современной миниатюрной живописи
Узбекистана стоит один из лучших миниатюристов республики Шомахмуд Муха-
меджанов. Он один из первых стал: изготовлять и использовать старинную бумагу,
создавая аналоги средневековых рукописных книг; применять средневековые кано-
ны композиции и их декоративно-образное решение, заимствованные в различных
школах; знаковые жесты; этнографические особенности одежды героев; этнические
черты персонажей (Махмуд Кашгари «Словарь тюркских народностей», сборник
древнеиндийских басен «Калила и Димна»). Творчество Ш. Мухамеджанова сфор-
мировало целое направление в изобразительном искусстве Республики, дав им-
пульс многим тогда еще молодым современным миниатюристам (Н. Холматов, В.
Луговской, Д. Эминова, А. Камолов, А. Назиров и др.).
В годы Независимости в крупных городах Узбекистана – Ташкенте, Бухаре, Са-
марканде, Хиве появилось много частных мастерских по производству миниатюр-
ной живописи, пользующейся огромным спросом как у местного населения, так
и у зарубежных любителей. Миниатюристы стали активными участниками респу-
бликанских и зарубежных выставок, их работы хранятся во многих отечественных и
зарубежных музеях и частных коллекциях.
В развитии современной узбекской миниатюры можно отметить две линии:
стилизация известных школ и устоявшихся сюжетов, попытка возрождения кано-
нов какой-либо определенной школы (Д. Тошев), эклектика, или творческая транс-
формация созвучная художественным требованиям нашей эпохи.
Духовные ценности, которые изначально были заложены в книжной ми-
ниатюре, были органичны ее поэтике и определили своеобразие ее художествен-
ного языка, в настоящее время забыты, и миниатюра превратилась в особый вид
декоративно-прикладной живописи, одним из звеньев популярного рыночного ис-
кусства. Используя стилистику классической миниатюры, мастера украшают ро-
списями и орнаментом различные изделия традиционного быта - декоративные
вазы и блюда, шкатулки, создают лаковые и кожаные панно или декорируют ими
бубны и тыквы (М. Сотиболдыева, Т. Болтабаев, Б. Ходжиметов и др.).
Понимая, что простое копирование художественных приемов восточных
миниатюристов приводит в тупик, используя старинные сюжеты и декоративно-
изобразительные средства, ряд художников стремится к их переосмыслению, по-
иску оригинальных решений, новой тематики, созвучных нашему времени. По-
являются такие сюжеты как «Праздник урожая», сожжение паранджи, народные
празднества, (Н. Холматов), создаются оригинальные произведения по мотивам
узбекского фольклора (Т. Болтабаев).
Современная миниатюра стала неотъемлемой частью культуры и искусства
Узбекистана, однако ее дальнейшее развитие вызывает острые дискуссии. Но в луч-
ших своих произведениях современная миниатюрная живопись не уступает клас-
сическим образцам.
24
ʊɧʇɸʒɸ-ʂʞɮɯʃɸ ʂʌʇɧ ɳʞʃɯ ɶɧʂɧʃɧʍɸ ʂʞɮɯʃɸɯʊ
ʂʅʁʁɧ-ɶɧɮɯ ʑʲ˕ˠʲʹ
˄ʲː. ˔˕ʺʹ˖ʺʹʲ˘ʺˏˮ ʈ˓˭˄ʲ ʲ˕ˠˆ˘ʺˊ˘˓˕˓ʵ ɧ˄ʺ˕ʴʲˇʹʾʲˑʲ,
ˊʲˑʹˆʹʲ˘ ʲ˕ˠˆ˘ʺˊ˘˙˕˩, ʹ˓ˢʺˑ˘
ʅʈʃʅɪʃʛɯ ʃɧʆʇɧɪʁɯʃɸʠ ɫʇɧɮʅʈʊʇʅɸʊɯʁʜʃʅɫʅ
ʇɧɶɪɸʊɸʠ ɸʈʊʅʇɸʕɯʈɼɸʒ ɫʅʇʅɮʅɪ ɧɶɯʇɩɧɹɮɳɧʃɧ
В современных условиях основное направление градостроительного развития
исторических городов (Шеки, Гянджа, Барда и т.д.) исходит из долгосрочных пер-
спектив устойчивого социально-экономического развития и базируется на требова-
ниях улучшения существующей экономической ситуации и сохранения историко-
культурного наследия.
Общеизвестно, что устойчивое градостроительное развитие находится в тес-
ном взаимодействии с экономическим состоянием природной среды и имеет пря-
мые и обратные связи. Градостроительное развитие изменяет окружающую при-
родную ситуацию, создавая новые качества среды обитания и соответствующие
условия проживания, а, в свою очередь, окружающая природная среда оказывает
воздействие на условия проживания и устойчивое градостроительное развитие.
Роль антропогенных факторов в нарушении почвенного покрова достаточно вели-
ка. Одним из них является химическое загрязнение в связи с применением мине-
ральных удобрений и ядохимикатов. Наиболее экотоксичным регионом являет-
ся юго-восточная часть Кура-Араксинской низменности. В результате интенсивной
инженерно-хозяйственной и градостроительной деятельности наблюдается тенден-
ция ежегодного роста техногенных нарушений, загрязнений захламленных земель,
площадь которых превышает 20 тыс. га, в том числе загрязненных нефтью – 12 тыс. га.
Наиболее загрязнены почвы республики в районах интенсивного земледелия и во-
круг промышленных центров. Почвы промышленных центров республики подвер-
жены загрязнению нефтепродуктами и тяжелыми металлами, содержание которых
превышает норму в 6–15 раз.
Основными факторами загрязнения воздушной среды в городах республи-
ки являются устаревшие оборудование и технология; сжигание высокосернистого
мазута вместо природного газа; невыполнение воздухо-охранных мероприятий.
Основными загрязнениями атмосферного воздуха является пыль, сажа, углеводо-
роды, хлор и формальдегид, составляющие более 90% выбросов вредных веществ.
В значительной степени воздушный бассейн загрязняется выбросами предприятий
химической, нефтехимической, цветной и горной металлургии, производства удо-
брений и строительных материалов.
Из более 1000 учитываемых статистикой стационарных источников выделения
загрязняющих веществ более 60% имеют организованные выбросы. Одним из основ-
ных источников загрязнения воздуха в городах Азербайджана является автотран-
спорт. Основные причины этого несоответствия пространственно-планировочных
параметров дорожно-уличной сети городов – многократно возросшие мощности
транспортных потоков и интенсивности движения, создающие бесконечные заторы,
ожидание перед светофорами, вызывающие «холостую» работу моторов, ограничи-
вающие движение; неудовлетворительность технического состояния автотранспорта;
неудовлетворительное качество топлива. Несмотря на принимаемые меры, объем за-
грязнений от автотранспорта практически не снижается, а ежегодно возрастает: так
за 10 лет доля этих выбросов возросла до 40% от общего объема выбросов.
В сложившихся современных условиях динамичное градостроительное разви-
тие требует необходимость учета ряда основных экологических требований, таких
как: радикальное оздоровление жизнедеятельности среды в зонах ее устойчиво-
25
го экологического дискомфорта; защита существующих территорий природного
комплекса от неблагоприятных антропогенных воздействий, реализация мер по
реабилитации и воссозданию неблагоприятных, в результате хозяйственной дея-
тельности, территорий природного комплекса, а также по формированию новых
зеленых массивов и охране поверхностей водного бассейна и поверхностных водных
объектов; повышение комфортности жизнедеятельности среды путем улучшения
микроклиматических условий в различных зонах города.
Оздоровление окружающей среды, в соответствии с экологическими требо-
ваниями к градостроительному развитию исторических городов Азербайджана,
предусматривает достижения единого экологического эффекта от осуществления
основных направлений развития природно-ландшафтного каркаса и повышения
устойчивости природного комплекса; развития улично-дорожной сети; эффектив-
ного регулирования основных транспортных потоков и обеспечения непрерывного
движения на главных магистралях; развития и создания экологически безопасной
современной инженерной инфраструктуры; реорганизации производственных тер-
риторий и перераспределение транспортных потоков; разуплотнение среды массо-
вого посещения исторической части города и т.д. Необходима реализация специ-
альных экологически ориентированных мероприятий.
Например:
• ликвидация неорганизованных свалок, полная санация и рекультивация почв,
загрязненных нефтепродуктами, токсическими органическими соединениями;
• комплекс мероприятий по обеспечению экологической безопасности про-
изводственных предприятий и технологий;
• комплекс мероприятий по обеспечению экологической безопасности авто-
мобильного транспорта;
• строительство новых комплексов по переработке твердых бытовых отходов;
• комплекс мероприятий по защите от шума;
• комплекс мероприятий по защите территорий от основных инженерно-
геологических процессов.
Важным аспектом градостроительного развития является сохранение и реге-
нерация историко-культурного наследия. На территории республики расположе-
но большое количество памятников архитектуры и археологии. Среди них древние
пещерные жилища, петроглифы и мегалитические сооружения Нахичевани, Кара-
баха, Гобустана, Ленкорани, насчитывающие не одно тысячелетие, культовые соору-
жения различных религиозных направлений, средневековые замки и крепости, со-
ставляющие единую оборонительную систему древнего Азербайджана, дворцовые
и мемориальные комплексы, караван-сараи, жилые дома и многие другие объекты.
В Азербайджане расположены города-заповедники, памятники градостроитель-
ной культуры – Лагич, Шеки, Ичери-Шехер, Ордубад, Шуша, Хыналыг. Однако, в
результате оккупации Арменией 20% территории республики, под угрозой уни-
чтожения и «ре-реставрации», изменяющей внешние признаки принадлежности,
находятся более 600 историко-культурных памятников Азербайджана. Разрушена и
осквернена застройка города Шуши, являющегося Государственным историческим
заповедником градостроительного искусства, объединяющего в единую среду со-
временного обитания человека более 150 памятников архитектуры.
Республике, имеющей богатейшее историко-культурное наследие, воплощен-
ное в памятниках градостроительного искусства застройки древних городов, по-
лучивших статус заповедников, необходимы современные научно-обоснованные и
официально зарегистрированные границы, позволяющие соблюдать соответству-
ющий режим, а также профессионально разработанные проекты регенерации их
структур и реанимации пространственной среды. Специфика проблемы заключа-
26
ʊɧʇɸʒɸ-ʂʞɮɯʃɸ ʂʌʇɧ ɳʞʃɯ ɶɧʂɧʃɧʍɸ ʂʞɮɯʃɸɯʊ
ется в значительности пространственных параметров градостроительных объектов
и их принадлежности к типу эволюционирующих, внутренне сложных, самоорга-
низующихся структур. Это обусловливает, во-первых, наряду с обычными рестав-
рационными задачами локального восстановления ценных объектов архитектуры
и их ансамблей, являющихся лишь элементами памятников градостроительной
культуры, необходимость решения задачи восстановления ценности всей объеди-
няющей их пространственной среды в целом, с выявленной хронологией динами-
ки ее исторического развития, характерных эстетических и функциональных осо-
бенностей каждого периода, этапа, режимов охраны и использования различных
компонентов системы. Во-вторых, необходимо решать задачи обеспечения совре-
менных условий функционирования объектов жизнедеятельности, безопасности и
комфортности проживания населения на этой территории (включая инфраструк-
туры инженерного оборудования). Памятники градостроительной культуры не мо-
гут быть законсервированы и использоваться в качестве лишь музейных экспонатов,
подобно одиночным произведениям архитектуры и искусства. Они представляют
собой неотъемлемую и постоянно действующую составную часть общегородской
организации.
Таким образом, задача состоит и в том, чтобы создать нормальные условия
функционирования исторической застройки в современных условиях существова-
ния, и в том, чтобы обеспечить возможности его адаптации к живой ткани разви-
вающегося города, его органического взаимодействия с повышенным элементами
жизнедеятельности всего городского организма в целом. В связи с этим основные
требования восстановления историко-культурного наследия содержат сохранение и
выявление градостроительными и архитектурными средствами всей исторической
природно-ландшафтной, планировочной, композиционный, археологической сре-
ды всего города, включая исторические черты рельефа, городского и природного
ландшафта, историческую сеть улиц, площадей и кварталов, историческую систе-
му построения градостроительных ансамблей, зрительных доминант, акцентов и
зон зрительного восприятия городского пространства, памятники культуры, исто-
рический характер застройки и благоустройства.
• придание всей территории исторического статуса историко-градостроительного
заказника, а кварталам и улицам, наиболее полно сохранившим исторические черты
– статуса заповедных градостроительных зон.
• установление и соблюдение правовых градостроительных регламентов, за-
крепляющих исторически сложившиеся границы элементов планирования струк-
туры улиц, площадей и кварталов, границы и градостроительные характеристики
исторических морфотипов застройки, определяющих границы и режимы градо-
строительной деятельности, обеспечивающие: на территориях памятников и зон
их охраны, реставрацию существующих и воссоздание утраченных объектов, на
территориях с высокой сохранностью исторический планировки и застройки – вос-
создание ее утраченных фрагментов с использованием характерных архитектурно-
пространственных приемов, на территориях, сохранивших отдельные элементы
исторической планировки и застройки, воссоздание исторически характерных гра-
достроительных признаков таких территорий
• установление и соблюдение для зон охраны исторических природных ланд-
шафтов правовых градостроительных регламентов, определяющих границы ука-
занных зон и режимы регулирования градостроительной деятельности в пределах
этих границ, обеспечивающие защиту и оптимальные условия зрительного вос-
приятия таких ландшафтов.
Вся совокупность экологических и историко-культурных требований и условий
наиболее комплексно найдет свое отражение в разработке генеральных планов, как
27
основные направления планировочных и архитектурно-пространственных струк-
тур. Роли градостроительной культуры в контексте стратегии развития культурного
ландшафта Азербайджана отводится важное место. Градостроительному искусству
предстоит пройти еще долгий путь для обеспечения гармоничного, устойчивого и
безопасного развития наших городов. Для ускорения этого процесса архитекторам
предстоит расширить сферу фундаментальных и прикладных исследований, актив-
но использовать современные технологии. Это позволит добиться успехов в созда-
нии благоприятной среды жизнедеятельности и обеспечить устойчивое развитие
городов в интересах настоящих и будущих поколений.
1. ɫ˕ʲʹ˓˖˘˕˓ˆ˘ʺˏ˪˖˘ʵ˓ ʵ ʵʺˊ ˆˑ˟˓˕ːʲ˘ˆ˄ʲˢˆˆ // Сб. научных статей РААСН.
Москва, 2002.
2. ɫ˕ʲʹ˓˖˘˕˓ˆ˘ʺˏ˪˖˘ʵ˓ ʂ˓˖ˊʵ˩: 90-е годы ХХ века / Под редакцией А.К.
Кузьмина. Москва, 2001.
3. ʆˆʵʲ˕˓ʵ ʟ.ʁ. Основы геоурбанистики: Урбанизация и городские системы.
Москва, 1999.
4. ɸ˓ʹ˓ ɸ.ɧ., ʆ˓˘ʲʺʵ ɫ. ɧ. Градостроительство и территориальная планировка.
Ростов на Дону, 2008.
5. ʃʲʶˆʺʵ ʃ.ɫ. Современное градостроительство Азербайджанской Республики.
Баку, 2011.
|


url: http://emirsaba.org/sbornik-materialov-mejdunarodnogo-nauchno-prakticheskogo-semin.html?page=3#ʆʇɯɯʂʈʊɪɯʃʃʅʈʊʜ_ʊʇɧɮɸʔɸɹ_ɪ_ʈʇɯɮʃɯɪɯɼʅɪʅɹ_ɸ_ʈʅɪʇɯʂɯʃʃʅɹ_ʂɸʃɸɧʊʟʇʃʅɹ_ɳɸɪʅʆɸʈɸ_ʔɯʃʊʇɧʁʜʃʅɹ_ɧɶɸɸ

title: ʊɧʇɸʒɸ-ʂʞɮɯʃɸ ʂʌʇɧ ɳʞʃɯ ɶɧʂɧʃɧʍɸ ʂʞɮɯʃɸɯʊ


text:
ʊɧʇɸʒɸ-ʂʞɮɯʃɸ ʂʌʇɧ ɳʞʃɯ ɶɧʂɧʃɧʍɸ ʂʞɮɯʃɸɯʊ
DEOM Jean-Marc, SALA Renato
Laboratory of Geoarchaeology, Kazakh Scientięc Research Institute
on Problems of the Cultural Heritage of Nomads, Almaty
Geoarchaeologists
GEOGRAPHICAL, PALEOECOLOGICAL AND SOCIOPOLITICAL FACTORS
OF THE AREAL DISTRIBUTION OF THE SAKA KURGANS OF SEMIRECHIE
Introduction
Today there is a growing concern for the protection, conservation and exhibition of
Saka kurgan complexes, particularly around main towns like Almaty, Taraz, Chimkent
and Astana. The action is not always accompanied by the understanding of the reasons
of the specięc location of the funerary complexes, and generally doesn’t care about the
safeguard of the landscape context.
A beĴer understanding of the function and the location of clusters of Saka kurgans
will eventually promote awareness of the indissoluble relation existing between tombs,
their archaeological context, their natural surrounding, and their socio-political meaning
and use; and will support the implementation of more advanced conservation projects.
This article presents the outlines of an exemplary analysis of the locational paĴerns
of the kurgans of Semirechie, at the light of paleoclimatic reconstructions and paleo-
ecological considerations, based on GPS and thematic maps.
1 - Geoarchaeological analysis of Iron Age landscape contexts in Semirechie
Like (possibly) the names “Scythian” and “Saka” and (surely) the concept of
“nomadism”, the study and reconstruction of the origin and development of the nomadic
societies of the Eurasian steppes is largely the product of views and projections by part
of “seĴled societies”. Hidden standpoints provide the theoretical frame for a growing
number of abstract models concerning the social structure of mobile steppe pastoralists,
their interaction with neighbor agrarian societies, their complex historical development
and stages. WriĴen sources, archaeological ęndings and ethnographic accounts, which
constitute the data base from which wide inferences are extrapolated, very oĞen represent
a scanty support when compared with the size of the pretended reconstruction.
The resulting interpretations are most oĞen characterized by two kinds of abstraction
that end up by becoming structural distortions: the environmental and economical
substratum is ignored, and global reconstructions are privileged against the study of
regional realities. The opposite of these abstract approaches (or at least complementary to
them) is the analysis of the human paleo-ecology of a specięc region as background of the
study and interpretation of local archaeological complexes.
A ęrst complex and systematic study of the Iron Age culture of Semirechie has been
implemented in the early 1990’s by C. Chang, who applied her researches to the economic
life style of the Saka of Semirechie by surveying the entire Talgar alluvial fan and partially
excavating some seĴlements of the same hydro-economical unit (in the western Talgar
alluvial fan and in the upper Turgen-Asy summer pasture zone). Using a multidisciplinary
approach (geomorphology, sedimentology, radiocarbon dating, phytolith, palynology,
poĴery analyses, zooarchaeology, …) she could demonstrate the extensive agro-pastoralist
land use of the region during the Iron Age, showing the function of the well irrigated
foothills as farming lands and inęrming the widespread thesis of an almost exclusively
pastoralist Saka society. [1, 2]
29
More recently (from 2008 onward), a German team of researchers led by H. Parzinger
in cooperation with Z. Samashev (Inst. Archaeology, Kazakhstan) implemented the
interdisciplinary project “Archaeological and Geoarchaeological Investigations in
Southeastern Zhetysu, Kazakhstan”. The project focuses on the study of Saka burial grounds
making use of new archaeological methods (geophysical survey, remote sensing, GIS) but
is following the traditional framework of studying individual kurgan cemeteries without
correlating them with the hydrological basin and its ecological potential [3]. Actually paleo-
sedimentary studies have been implemented by M. BlдĴermann et alia [4] in order to detect
anthropogenic eﬀects on the paleo-environment of the piedmont fans, but unfortunately
their results don’t have cultural signięcance. In fact, the process of erosion individuated in
Talgar and datable to the second part of the I millennium BC, can be hardly be incontestably
aĴributed to human action because typical of a rapid transition from an arid to a pluvial
phase (which is the case of the VII, IV and III centuries BC in the region).
In order to stimulate a concrete debate on these points, the present paper provides
some examples of geoarchaeological study of Saka monumental complexes (mainly made
of few seĴlements and hundreds of kurgans) in Semirechie during the Early Iron epoch
together with their ecological and socio-economical context.
In other words, the map of the Saka monuments is ploĴed on a series of thematic
maps concerning topography, hydrology, climate and snow cover, vegetation, economical
potential, etc. The correlation between cultural and natural elements is sorted out, suggesting
a human use of the territory by seasonal altitudinal transhumances and threefold residential
facilities along hydrological basins (in mountain plateaus, piedmonts and desert), which
points to a similar territorial integration of human clans and solidarity groups. In that way
every single Saka monument is interpreted within its ecological context
Paragraph 2 analyzes the seĴlement paĴerns in the Northern Tienshan piedmonts
and in the Chu-Ili mountains during the ęrst half of I millennium BC in correlation with
the paleoclimatic and paleo-environmental conditions of the region. Paragraph 3 studies
some exemplary Saka funerary complexes by hydrological basin (the Charyn and Chilik
valleys and the Besshatyr plain), in correlation with seĴlements, ecological facilities and
transhumance routes.
In that way is inferred a locational and praxeological model of the Saka use of
the Semirechie region. It is based on ‘handmade’ correlations but it could be quantięed
through the elaboration of formal spatial analyses.
2 – Iron Age paleo-environment and seĴlement paĴerns during the ęrst half of
I Millennium BC in Semirechie
The analyses exposed here below are the results of several years of researches on
pastoralist, agriculturalist and metallurgic habitats of South Kazakhstan by part of the
Laboratory of Geoarchaeology of Almaty [5].
The studied seĴlements concerned by this article are located in the following regions: 1-
Chu-Ili mountains (Tamgaly, Seryktas, Kuljabasy, Kindyktas, Khantau, Zhengeldy, Almaly);
2- Northern Zailiski Alatau (Butakty/Almaty, upper Turgen valley and Asy-plateau, upper
and lower Chilik valley, upper and lower Charyn valley); 3- Lower course of the Ili river
(Ili canyon, Kurty-Ili conĚuence, Bakanas delta); 4- Jungarian Alatau (Eshkiolmes/Koksu,
Tekeli/upper-Karatal, Muzbulak-Bayanzhurek-Tasbas-Kalakai/upper-Bien). (Fig. 01)
In most of these areas, all the elements of the cultural landscape (seĴlements, burials,
irrigation devices, workshops, megaliths, petroglyph etc) were investigated. Kurgan
complexes were systematically mapped and the most important among them (Burundai,
Issyk, Besshatyr, Zhuvan-tobe, Zhalauly) also documented by aerial photos.
30
ʊɧʇɸʒɸ-ʂʞɮɯʃɸ ʂʌʇɧ ɳʞʃɯ ɶɧʂɧʃɧʍɸ ʂʞɮɯʃɸɯʊ
These archaeological studies were accompanied by paleoenvironmental researches
based on geomorphological and palynological analyses and carbon or EPR dating.
2.1 - Change of climate and of settlement patterns at the transition between
the Bronze and the Iron Age in Semirechie
Fluctuations of temperature (T) and precipitation (P) in Semirechie during the last
3200 years have been reconstructed on the basis of palynological analyses of samples
collected in the plain and in the mountain zone. The results show 2 remarkable facts.
On one side Semirechie presents climatic characters quite diﬀerent from the ones of
global or even regional reconstructions to which usually refer archaeologists in search of
climatic forcing on cultural processes. Here the Ěuctuations of T and P generally happen
in opposite ways, manifesting as a succession of cold-wet and hot-dry phases. On the
other side the Semirechie territory itself must be parted in 2 diﬀerent zones, plains and
mountains, characterized by climates diﬀerent enough to favor diﬀerent environmental
conditions and economical strategies.
The Ěuctuations of T and P in the plains are opposite of the ones of the mountain zone
between 3200 and 2000 BP; and the climatic trends of the two zones become analogous between
2000 and 200 BP. At the end of II° millennium BC, the plain zone is concerned by a hot-dry
climate, the mountain zone by a moderately cold and wet climate. Between 800 and 300
BC, the plain climate is quite unstable but in average cool-wet with remarkable increase of
dimension and productivity of the steppe zone; (more precisely, cold-wet peaks happened in
650, 350 and 200 BC, and a rare hot-wet peak in 500 BC); the mountain climate is persistently
cold-wet with snowy winters, shorter summertime and glacial advance [6]. (Fig. 02)
As a whole, the climatic reconstruction explains why in Semirechie, from the Late
Bronze to the Early Iron period, the best human habitats switched from the mountain
zone to the piedmont and steppe zone, together with a net increase of seĴlement numbers
and human mobility.
2.2 – Paleoenvironmental context and archaeological complexes in three main
residential zones of the Saka people of Northern Tienshan: mountain meadows
(Asy plateau), piedmonts (Talgar), deserts (Chu-Ili range)
Asy plateau. The Asy plateau, located at 2500-3000 m asl in the upper Turgen valley,
represents one of the richest mountain meadows of Northern Tienshan. During the Late
Bronze period the site represented a perennial habitat with a temperate microclimate,
capable of feeding and herd of 1000-2000 sheep and goats on the northern slopes by summer
and on the southern slopes by winter. At the transition between Late Bronze and Early Iron,
the plateau sees the abandonment of 3 large Late Bronze age seĴlements and a hiatus in the
execution of petroglyphs (which will restart only around the end of the I° millennium BC).
Only a wooded Saka dwelling and few stone houses are documented in 2 well sheltered
tributary valleys; plus 9 clusters of Saka kurgans on the plateau (of which the 2 located at its
western and eastern ends consist of royal kurgans) witnessing the persistence of a summer
pastoralist and metallurgic exploitation of the mountain zone [7]. (Fig. 03)
Talgar piedmont fan. The piedmont fan of the Talgar river valley, located between
700 and 900 m asl, is characterized by a shrub steppe landscape crossed by several streams
and constituting a very stable human habitat. The local seĴlement park rose from less
than 10 villages during the Late Bronze to more than 60 during the Early Iron period
(a density of 0.3 dwellings x km2), surrounded by more than 300 kurgans [2]. The site
has been interpreted as an important Early Iron mix-farming pastoralist habitat, located
31
half way between summer (Asy) and winter camps (Pre-Ili) just 50 km afar. Late Medieval
documents quote the existence of an easy ford across the Ili in coincidence with the Talgar
delta (Fig. 06).
Western Kuljabasy range. The Western Kuljabasy range, located between 800 and
1200 m asl in the southern borders of the Chu-Ili mountains, is constituted by 14 parallel
valleys featuring a semidesert landscape. From the Late Bronze to the Saka period, the
local archaeological park rises from 6 villages and 6 related cemeteries to 10 villages and
114 kurgans. Saka villages are more or less located in each of the valleys; few kurgans are
aligned on the sides of all the valley mouths with 3 major concentrations in correspondence
of relevant landscape features (Valley 2, 5 and 8). The Early Iron use of this site has been
interpreted as a winter camp complementary to the summer pastures and copper mines
of the Kindyktas plateau located 30-40 km on the south, and aligned along the main west-
east piedmont road. [8] (Fig. 04)
3 - Correlation between hydrological basins, human habitats and funerary
complexes during the Early Iron epoch (Charyn, Chilik, Besshatyr)
In the middle valley of the Ili river (Semirechie) the complexes of Saka monuments
(villages, kurgans, petroglyphs) are located in 4 zones: alpine meadows, sub-alpine
steppe, piedmont fan steppe, desert.
Such zones are related to 4 diﬀerent ecological functions, having all together a
complementary economical potential exploitable by seasonal pastoralist transhumances
with itineraries along the same hydrological basin. Alpine meadows provide summer
pastures, inhabited during 3-4 months; sub-alpine steppe with spring and autumn pastures
are transitional; piedmont fan steppe host the largest permanent agro-pastoral dwellings,
for elders, children cows and farming; desert plains free of snow cover provide winter
pastures, inhabited during 5-6 months. The Northern Tienshan range provides abundant
opportunities for summer camps, so that the dimensioning of the herds is regulated by
the economical potential of the much meager areas of the winter camps [9].
Monuments are mainly distributed by clusters along river courses: near springs, in
canyons, on piedmont fans, in desert deltas and lacustrine landscapes. Their concentration
along streams is not so surprising being that in South Kazakhstan riverine oases represent
one of the few possible habitats and by far the richest. What is remarkable is the fact
that Saka monuments show analogous distribution paĴerns and morphological features
by hydrological basin, supporting the hypothesis that hydrological basins constituted
ecological units under collective management by part of homogeneous local clans and
solidarity groups (tribes).
The monuments pertaining to the same hydrological basin constitute complementary
items of the same ecological seasonal strategies, which support the identięcation in the
N Tienshan region of some hydro-economical (ecological) units. The most important
among them are: the entire course of the Charyn and Chilik rivers; the Asy-Turgen-Issyk-
Talgar locales; of the Kastek pass and piedmonts and the Chu-Ili mountains; the areas of
Koksu-Saryozek-Besshatyr north of the Ili. (Fig. 05)
In other words, each of the Northern Tienshan river valleys represented the itinerary
of seasonal transhumances between summer pastures in mountain meadows around
river springs, and winter pastures in lowland deserts surrounding the river delta by part
of local specięc transhumant social groups. (Fig. 06)
Among all monuments, kurgans are particularly evident on the ground surface and their
spatial characters deserve the ęrst aĴention. Sequences of kurgan complexes along rivers are
32
ʊɧʇɸʒɸ-ʂʞɮɯʃɸ ʂʌʇɧ ɳʞʃɯ ɶɧʂɧʃɧʍɸ ʂʞɮɯʃɸɯʊ
witness of transhumance routes under collective territorial management and of corresponding
cultural aﬃliations [10]. Anomalous concentrations point to locales of special economical and
social importance. Particular clusters or alignments are indicators of strict genealogical links.
Diﬀerent sizes and forms point to a diﬀerent chronology or to diﬀerent identities or social
statuses within the same community or to the immigration of new clans. Very oĞen few Wusun
and Turkic kurgans are applied just below the end of Saka alignments.
Archaeological excavations will enrich with further entries and details our land-
exploitation model; and algorithms of spatial and statistical analysis will provide with
quantitative values this ęrst qualitative reconstruction.
Here below is brieĚy analyzed in detail the surface distribution of Saka kurgans
along 2 very signięcant river courses of Semirechie (Charyn and Chilik) and in a desert
environment north of the Ili (Besshatyr).
Charyn. The Charyn river runs for 300 km from the Ketmen mountains
(Northern Tienshan) to the Ili river and is clearly divided, from the hydrological
and ecological and cultural points of view, in 3 segments: the upper course flowing
at 2000-1800 m across a wide alluvial plain covered by mid-mountain steppe; the
middle course flowing inside a deep canyon cut in a desert depression between
1800 and 600 m asl; and the delta, merging with the desertic Ili valley.
Along the upper Charyn course (Kegen region), kurgans are built by tens and in
gigantic size in proximity of the river, and by hundreds in mountain meadows on the
right and leĞ sides of the valley (Shybyshy, Sholtokshi). Along the canyon, in coincidence
with its two segments presenting a wide alluvial plain (Aktogay and Sarytogay), Early
Iron villages are built on river terraces as well as on depressions of the right ridge, and an
almost uninterrupted sequence of thousands of kurgans is aligned on the edge of the right
and leĞ ridges. Kurgans are rare in the Charyn delta, where instead abundant are surface
deposits of Early Iron painted ceramics and slag, possibly related with communities of
farmers and metallurgists having eastern origin and diﬀerent burial practices.
The monumental park described above allows aĴributing the kurgan constructions
to pastoralist communities wandering between the upper and middle course of the river:
mountain meadows of the upper course provided summer pastures; the microclimate of
the canyon provided opportune areas for winter camps and presents the largest number of
funerary mounds of diﬀerent styles and phases. Instead, farming and metallurgic groups
used the ecological habitats of the delta in economical complementarity and symbiosis
with the Saka stockbreeding communities of the upper valley.
The detailed analysis of spatial paĴerns and morphology of the kurgan complexes
would provide further information about chronological phases, social groups and possible
interactions with neighbor valleys. [11] (Fig. 07)
Chilik. The course of the Chilik river runs for around 200 km from the highest peaks
of Northern Tienshan to the Ili river and is composed of 3 main segments. The upper course
Ěows into a deep alpine valley for 100 km, which presents excellent summer meadows and
rich ore deposits, and is literally covered by kurgans of diﬀerent dimensions, surrounded
by steles and stone alignments. The mid-course develops between 2000 and 1000 m asl
across a mid and low mountain zone were Early Iron villages, stone enclosures and few
clusters of small kurgans have been documented. At the exit of the mountain the river
delta starts, moistening a wide proluvial fan and alluvial plain: here hundreds of kurgans,
sometimes of extreme proportions (100 m in diameter and 20 m in height), are aligned by
clusters: they are aligned by tens longitudinally along positive forms of the immediate
piedmonts; and by thousands latitudinally along the dry lower reaches of the eastern part
of the delta (actually a terrace of the Ili Ěoodplain) facing a sequence of water resurgences.
33
What is interesting is that kurgan complexes, absent in the sandy marshes of the lowest
delta, appear again on the opposite side of the Ili river, in Besshatyr, a rich winter camp that
possibly the Charyn region shares with another hydro-economical region (Bĳe-Saryozek).
According to late medieval historical accounts, there was an easy ford across the Ili located
half way between the Chilik and Charyn deltas constituting, together with the Talgar ford,
one of the main connections between the north and south of the Ili basin [12].
Besshatyr. The desertic Besshatyr plain is the center of a wide rich winter camp
sheltered from the north by the Cholak low mountains. The rich economical opportunities
made of the area the winter camp of several hydro-economical units south and north of
the Ili river.
Here is located a cluster of 34 most impressive royal kurgans surrounded by
several groups of tall steles and interconnected by stone alignments, constituting a very
impressive system that can be suspected as the central funerary complex of a very wide
territory: the Chilik valley; the other smaller parallel N-Tienshan streams west of Chilik
(Turgen, Issyk, Talgar, which already share with Chilik the same summer pastures); and
of the Bĳe-Saryozek region, of which the summer pastures are located in the western
spurs of the Jungarian Alatau. In fact, all the arid terraces of the right bank of the Ili river,
developing for 50 km east and west of the Besshatyr site, are uninterruptedly covered by
diﬀerent clusters of hundreds of kurgans of medium and liĴle size.
By its impressive dimensions and the multifunctional location of the area, the
Besshatyr cemetery can be suspected as a locale endowed of high political importance.
He played as a kind of funeral throne spoĴing from the collective winter camp the entire
mountain and pre-mountain habitats spoken above, suggesting the presence, during
the V-IV centuries BC in Semirechie, of a large tribal confederation responsible of the
management of the entire middle valley of the Ili river. (Fig. 08)
3 - Conclusions
On the basis of these case-studies, the following considerations can be advanced
concerning the role of landscapes in structuring the Iron Age agro-pastoralist societies of
South Kazakhstan.
● On the Kazakhstan territories, the main character of the transition from Bronze
Age to Early Iron societies is the huge and sudden increase of the size of the land under
exploitation.
● Such a tendency, blessed by the establishment of a profitable cool-wet climatic
phase, is interrelated with the development of other factors like steppe productivity,
demographic levels, settlement park, pastoralist techniques and mobility, farming,
territorial management by social integration and centralized military power. It is also
correlated with the appearance of cultural expressions of which the main character is
a new conception of landscape, space, time and ancestry.
● The intensive land exploitation of a region is a main socializing factor, so that the
study and typology of hydro-economical units and the ęxation of their territorial borders
must precede any tentative political or ethnic aĴribution of its inhabitants. For example, the
whole Chilik river valley during the Early Iron age must be approached as a huge “ranch”
of which the full exploitation required a complex management by pastoralist technologies,
physical displacements, residential structures and specięc social relations and rituals.
● In order to understand the locational factors of the biggest and richest Early Iron
monumental complexes of Semirechie it is necessary to analyze the spatial organization
and ecological potential of the corresponding hydro-economical unit and of its 3 residential
axes (permanent dwelling, summer camp, winter camp). So, the explanation of the
|


text:
ʊɧʇɸʒɸ-ʂʞɮɯʃɸ ʂʌʇɧ ɳʞʃɯ ɶɧʂɧʃɧʍɸ ʂʞɮɯʃɸɯʊ
location, numerical dimension and sizes of the largest kurgan complexes of Semirechie
(like Burundai, Talgar, Turgen, Chilik, Charyn, Kopal, Upper Bien, Tentek, Besshatyr, etc)
must start with the study of the internal structure of the ecological unit to which they
pertain: the economical potential of its natural resources (pasture, agriculture, mining,
wood, hunting, etc) as inferred from climatic, vegetation and landscape thematic maps
and from ethnographic accounts; and its possible interrelation with other neighboring
ecological units of the region and with the entire system of the vertical migration routes
of Northern Tienshan (Figs. 05-06).
● Kurgan concentrations are mainly located half way between summer and winter
camps on the alluvial fan of the hydrological basin, with the biggest concentrations in
the richest valleys with the largest streams. Exceptional concentrations located in winter
camps are also detected. They can be aĴributed to the political importance of an area that,
like in the case of Besshatyr, out of its good economical potential, can provide the winter
niche for diﬀerent ecological units and favor in that way the meeting and interaction of
diﬀerent solidarity groups.
1. Chang C. et alia. Iron Age society and chronology in South-east Kazakhstan // Antiquity.
2003. - № 77 (296), p. 298-314.
2. Rosen A.M., Chang C., Grigoriev F.P. Palaeoenvironments and economy of Iron Age Saka-
Wusun agro-pastoralists in southeastern Kazakhstan // Antiquity. 2000. - № 74. p. 611-623.
3. Gass A. Early Iron Age burials in Southeastern Zhetysu: the Geoarchaeological evidence //
Archaeology Ethnology & Anthropology of Eurasia. 2011.- № 39/3. - p. 57–69
4. BlдĴermann M. et alt. Late Holocene landscape reconstruction in the Land of Seven Rivers,
Kazakhstan // Quaternary International. 2012. - № 251. p. 42-517.
5. Aubekerov B., Deom J.-M., Sala R. New archaeology in Kazakhstan // Юг. 2004. - №1.
с.42-46.
6. Aubekerov B., Sala R., Nigmatova S. Late Holocene Paleoclimate and Paleogeography in the
Tienshan-Balkhash Region // PAGES News. - Oct. 2003. - vol. 11. № 2&3. c.24-26.
7. Deom J.-M. The petroglyph sites of Kyzylbulak and Asy // Проблемы экологической гео-
морфологии: Материалы международной научно-практической конференции «IV Жанда-
евские чтения», 17-19 апреля 2007. Алматы (КазНу). 2007. c. 10-20.
8. Sala R. Kuljabasy (Chu-Ili mountains). In: Rogozhinsky (ed) Rock Art sites of Central Asia:
documentation, conservation, management, community participation. Almaty. 2004. с. 60-74.
(in Russian and English).
9. ʂʲ˖ʲˑ˓ʵ ʃ.ʝ. Кочевая цивилизация казахов. Алматы. 1995. 320 с.
10. ɧʶʺʺʵʲ ɯ.ɸ. К вопросу о типах древних погребений Алма-Атинской области // Труды
института истории, археологии и этнографии. 1961. том 12. с.21-40.
11. Aubekerov B., Sala R., Deom J.-M. Known and unknown Charyn. Almaty (in print) (in
Russian).
12. ɯ˕˓˟ʺʺʵʲ ɸ.ɪ. История формирования культового комплекса Тамгалытас (1677-1771 гг)
// Роль номадов в формировании культурного наследия Казахстана. Научные чтения памя-
ти Н.Э. Масанова. Сб. м-лов Межд. науч. конф. Алматы. 2010. с. 516.
35
ʘɧɹʂɧʇɮɧʃʅɪɧ ɶʲ˕ʺːʲ ɮʾ˙ʲˑʹ˩ˊ˓ʵˑʲ
ɼʲ˄ʲˠ˖ˊˆˇ ˙ˑˆʵʺ˕˖ˆ˘ʺ˘ ːʺʾʹ˙ˑʲ˕˓ʹˑ˩ˠ ˓˘ˑ˓˦ʺˑˆˇ
ˆ ːˆ˕˓ʵ˩ˠ ˮ˄˩ˊ˓ʵ ˆː. ɧʴ˩ˏʲˇ-ˠʲˑʲ,
ʹ˓ˊ˘˓˕ ˆ˖˘˓˕ˆˣʺ˖ˊˆˠ ˑʲ˙ˊ
ʆɸʈʜʂʅ ʒɧʃɧ ɧʇɫʍʃɧ ʇɸʂʈɼʅʂʍ ʆɧʆɯ
ʃɸɼʅʁɧʟ IV ɸ ɯɫʅ ʆɯʕɧʊʜ
Изучение дипломатической переписки золотоордынских ханов и римских
пап Ватикана представляет важную часть изучения национальной истории. В Се-
кретных Архивах Ватикана хранятся оригиналы трех писем, свидетельствующих
о переписке ильханов и пап Ватикана. Это «Охранная грамота Абаги хана», да-
тируемая 1267 или 1279 г., письмо хана Аргуна Николаю IV, датируемое 14 мая
1290 г., и письмо хана Газана Бонифацию VIII, датируемое 12 апреля 1302 г. Пись-
ма написаны на монгольском языке уйгурскими буквами. Каждое письмо имеет
квадратную печать красного цвета, легенда (текст печати) которых на китайском
языке китайскими иероглифами.
Эти письма впервые были выявлены в 1921 г. кардиналом Тиссераном, дека-
ном Святого колледжа и секретарем Священной Конгрегации.
В разное время исследователи гуманитарных наук внесли свой вклад в изуче-
ние дипломатической переписки ильханов. Библиография работ представляет вну-
шительный список, в котором большинство составляют исследователи с мировым
именем. Среди российских ученых – Б. Владимирцов, С. Жамцарано, С. Ольден-
бург, Г. Вернадский, В. Радлов, В. Бартольд, Н. Поппе, П. Мелиоранский, Ж. Кова-
левский, К. Гольштунский и ряд других. Среди зарубежных: В. Котвиц, Е. Вогелин,
сам кардинал Е. Тиссеран, Е. Ханиш, Поль Пеллио, Г. Ламб, Б. Шпулер, И. Шмидт,
Ж. Ришар, Г. Рамштедт, О. Притцак, А. Мостаерт, А. фон Габэйн, Г. де Тасси,
К. Кронберг, Р. Груссе [1]. В настоящее время исследование по ханской канце-
лярии продолжает исследователь СНРС Дениза Эгль [2].
Значение этих документов огромно. Написанные в ильханской канцелярии
они имеют большое значение с точки зрения лингвистики, специфики языка, кото-
рый использовали ильханы. Научный интерес они представляют в историческом
контекстеотношениий между монголами Персии и папством, когда ильханы ис-
кали союза с Ватиканом в борьбе против мамлюков.
Как известно, ильханы (Ilqan)– титул монгольских правителей, которые от име-
ни императора, находясь в Дайду (Пекин), правили Персией. Этот титул впервые
был принят Хулагу ханом (1217–1265), ильхан (ок. 1261–1265), основатель династии и
государства Хулагуидов, внук Чингисхана. Хулагу хан, взяв этот титул, передал его
своим последователям. Ильхан означает – большой хан.
Ильхан Аргун, старший сын Абаги хана, родился в 1261 г., взошел на престол
11 августа 1284 г. и умер 10 марта 1291 г. Был последователем политики отца и имел
частые связи с Римом. Настоящее письмо – ответ на послание (письменное или уст-
ное) папы хану Аргуну. Адресатом письма Аргуна может быть только НиколайIV,
который был папой с 1288 по 1292 гг. Письма римских пап к монгольским правите-
лям содержали призыв принять христианство.
В рамках проекта «Степная дипломатия в письменных источниках (XIII–XVIII вв.)
/ 0354/ГФ), реализуемый РГП «Ғылым ордасы» (г. Алматы), нами осуществлен перевод
письма хана Аргуна Николаю IV:
«Ты отправил [послание] сказав: «…Другие народы вселенной, какими бы они
не были [были] людьми, которые молятся в соответствии с их собственной религи-
ей и Священным писанием, молятся лживо. Христианская религия поклоняется
36
ʊɧʇɸʒɸ-ʂʞɮɯʃɸ ʂʌʇɧ ɳʞʃɯ ɶɧʂɧʃɧʍɸ ʂʞɮɯʃɸɯʊ
Небу и это правда. Говоря, что наш отец (Отец Аргуна – ильхан Абага) – потому
что христианская религия настоящая – также как [наш] близкий родственник был
/ и [они] тоже христианами (=), вы предприняли много попыток, ставя нас в извест-
ность, направляя послов и спешно отправляя носильщиков словесных посланий,
говоря: «Чтобы не сделали зла христианскому народу!».
Ты сказал: «Чтобы [ильхан] стал христианином это правильно. Мы, преем-
ники Чингиз-хана, мы говорим: «[Что касается] нас монголов (= наших монголь-
ских тем), они принимают христианство либо по собственному желанию, либо [по
собственному желанию] не делают этого, чтобы вечное и праведное небо знали
это!». Люди, принявшие христианство и у которых, как у вас, поистине верные и
чистые сердца, не противоречат религии и порядкам вечного Неба и христианства.
Что касается других народов, те, кто, забывая вечное Небо и не подчиняясь ему,
обманывает и совершает кражи, не есть ли они многочисленны? Теперь, говоря,
что я не принял христианской веры, ты обижаешься и ты предаешься мыслям [не-
довольства]. [Но] если действительно просят вечное Небо и если думают, как
полагается это сделать (принять христианство – З. Ш.), не правда ли кажется, что
приняли христианство?
Наше письмо, мы написали [его] в год тигра, 5 числа новолунья первого меся-
ца лета (14 мая 1290), когда мы были в Уруми».
Текстологический анализ письма показал, что основная часть расположена на
строках 1–32, строки 5, 7, 9, 24,27 сдвинуты влево;извещение заключается в строках
1–3 и 22–23, повествование – на стк.4, определение – стк. 17–21 и 24–31, удостовере-
ние – на стк.30–34, печать красными чернилами проставлена справа.
Из текста письма следует, что на приглашение принять христианство Аргун
ответил вежливым отказом (строки 29–32): «Теперь, говоря, что я не принял христи-
анской веры, ты обижаешься, и ты предаешься мыслям [недовольства]. [Но] если
действительно просят вечное Небо и если думают, как полагается это сделать, не
правда ли кажется, что приняли христианство?». Для того, чтобы показать хорошее
отношение к христианам, Аргун хан не дает прямого ответа, он использует такие
выражения «забыть вечное Небо» (строки 20–27). Кроме того, он делает замечатель-
ную ремарку: «Мы, преемники Чингиз-хана, мы говорим: «[Что касается] нас мон-
голов (= наших монгольских тем), они принимают христианство либо по собствен-
ному желанию, либо [по собственному желанию] не делают этого, чтобы вечное и
праведное Небо знали это!» (строки 15–19).
В ответе Аргун хан пишет, что папа Римский Николай IV, напомнил ему, что
его отец Абага хан был христианином (строки 8–10). В Риме игнорировали, что Аба-
га хан, несмотря на хорошее отношение к христианской вере, никогда не принимал
этой веры. Для того, чтобы создать иллюзию принятия христианства, ильхан Абага
женился на дочери византийского императора Михаила VIII. Такое принятие «хри-
стианства» его отцом Аргун хан не отрицает в своем письме, так как полагал, что так
будет выгоднее для Запада, чтобы в это поверили.
Кроме того, хан Аргун в своем послании писал, что папа напомнил ему, что
его предки тоже были христианами. Это соответствует правде. В действительности,
та, о которой Аргун говорит «наш предок» (дед – по отцу или матери), это несто-
рианская принцесса Догуз хатун (Дукуз, Тукуз), внучка Ван хана, дочь его сына
Уйку хана (Еку), впоследствии мать Олджейту. Догуз хатун – старшая жена его деда
Хулагу хана.
В.В. Бартольд, известный востоковед, в работе «Мусульманские известия о
чингизидах-христианах» писал: «Европейские, сирийские и армянские известия о
том, что такой-то монгольский хан принял христианство, должны быть принимаемы
с большой осторожностью: как известно, миссионеры часто называли христианами
37
тех ханов, которые только покровительствовали христианству. Во всех монгольских
владениях происходила борьба между христианами, буддистами и мусульманами,
которые наперебой старались привлечь ханов на свою сторону; но вражда между
христианами и буддистами была гораздо слабее их общей ненависти к исламу,
борьбу с которым они часто вели соединенными силами. Первые ханы, оставаясь
шаманистами, сохраняли нейтралитет в этой борьбе и вмешивались в нее только
тогда, когда она слишком резко нарушала общественное спокойствие; только неко-
торые из них, подчиняясь влиянию своих христианских и буддийских советников,
издавали распоряжения, направленные против мусульман. О каждом монгольском
хане, который обнаруживал вражду к мусульманам, существует какое-нибудь из-
вестие, что он был христианином (Чагатай, Гуюк, Хубилай, Байду); мы находим по-
добные известия даже о тех ханах, которые одинаково покровительствовали всем
религиям (Мункэ). Если мусульманский писатель говорит о каком-нибудь хане, что
он был христианином, то подобное известие, конечно, заслуживает большего до-
верия, хотя и на него нельзя полагаться безусловно, так как оно могло быть заим-
ствовано из христианских источников» [3]. Таким образом, до настоящего времени
вопрос о принятии монгольскими ханами христианской веры остается спорным.
По мнению востоковедов А. Мостаера и Ф.Вудмана, это письменное послание
не было передано специальным посыльным хана, а было передано человеку, кото-
рый доставил понтификийское послание [4].
Для обращения к папе ильхан использует то «ты» (стк. 7, 15, 29), то «вы» (стк.
11, 20). В других письмах ильханской канцелярии (письмо королю Франции, хана
ГазанаБонифациюVIII) также встречается обращение на «ты» и на «вы». Это гово-
рит о том, что канцелярия ильханов не имела четких правил использования место-
имений второго лица, посредством которых в официальной переписке правитель
обращался к адресату.
Строка 15 письма начинается со слов: «Пусть вечное Небо знает об этом».
Здесь Аргун хочет сказать, что религиозная политика правителей-чингизидов со-
стояла в праве свободы выбора религии: принять христианство и не делать этого.
Из этого следует, что правители считают, что Небо должно решить, кто из их под-
данных примет его, а кто нет, то есть остаться тем, кто они есть сейчас.
Дадим пояснения к дате и месту написания письма. Строки 32–34 содержат
дату: письмо написано «в год тигра, 5 числа новолунья первого месяца лета, когда
мы были в Уруми». По китайскому календарю это 14 мая 1290 года.
Относительно места написания:Уруми. Из-за разрыва бумаги буква «и» про-
читывается только частично, но фотографический анализ дает возможность прочи-
тать слово. Уруми – город Урмия. М.В.Минорский в статье из «Энциклопедии Ис-
лама» пишет: «Урмия – район и город в персидской провинции Адхарбайджан», и
1034а – «Сириакское написание Урмия/Urmiyă, армянское – Орми/Ormi, арабское
– Урмия/Urmiya, персидское – Уруми/Urŭmĭ, тюркское – Урuмийе/Urŭmĭye или
Pумийе/Rŭmĭye(производное от Rŭm–Византия, Турция). Имя неопределенное, не
иранского происхождения…» [5].
Уруми – город, в котором многие ильханы имели дворцы. Это также город, в
котором чеканили монеты. Другая форма написания слова Уруми/Urŭmĭ – Урми/
Ūrmĭ [6].
Озеру, на берегу которого находится город Урмия и которое дало имя горо-
ду, профессор Ричард Фрай дает следующее пояснение: «Это соленое озеро в Азер-
байджане, сегодня известное как озеро Реза (LakeofRezaiyech (aĞerRezaShah) в про-
шлом называли озеро Урмийе (theseaofUrmiyeh), что подвергается дискуссии. Нам
также известно, что армяне называли его озеро Орми, а также Урмийе или озеро
Табриз(lakeofTabriz). Арабы и персы по-разному произносили это имя, но нас ин-
38
ʊɧʇɸʒɸ-ʂʞɮɯʃɸ ʂʌʇɧ ɳʞʃɯ ɶɧʂɧʃɧʍɸ ʂʞɮɯʃɸɯʊ
тересует только Орми или Урми. В исламских источниках относительно Урмийя/
Urmĭya мы нашли формы Урумийя/Urŭmiya и Урми/Urmĭ» [7].
На письме стоит печать, легенда (текст печати) которой на китайском языке
китайскими иероглифами. Она была изучена известными французскими востоко-
ведами Ж.-П. Абель-Ремюза, Э. Блоше, П. Пеллио. Первый перевел ее следующим
образом: «Печать того, кто поддерживает государство и правит мирно народом».
Перевод Э. Блоше: «Печать правителя, который поддерживает государство и мир-
но правит народом». А. Мостаер и Фр. Вудман Кливс перевели текст печати так:
«Печать [удостоверяющая полномочия] защищать государство и обеспечивать мир
народу». По нашему мнению, последний вариант наиболее удачный, отражающий
суть власти ильханов.
Письмо хана Аргуна Николаю IV, датируемое 14 мая 1290 г., является докумен-
тальным свидетельством наличия переписки между ильханами и папами Ватикана.
1.Gabain A. von. AlĴiirkische Grammatik, 2 verb. AuĚage.–Leipzig, 1950; arcin de
Tassy J. Memoire sur les noms propres et les titres musulmans (26me ed.).–Paris, 1878;
Golstunskii K. F. Mongol'sko-russkiFi slovar', I–III.–St. Pbg., 1893–95; Grőnbech K.
Komanisches Wőrterbuch. Türkischer Wőrtindex zu Codex Cumanicus.–Kopenhagen,
1942; Grousset R. L'empire des Steppes.–Paris, 1939; Zu den Briefen der mongolischen
Il-khane Argun und Oljeitii an den Konig Philipp den Schőnen von Frankreich (1289 u.
1305) // Oriens.–1949.–II.–Nr 2.–pp. 216–235; Le chapitre CVII du Yuan che avec des notes
supple'mentaires par Paul Pelliot. Suppl. 'a TP XXXVIII.–Leiden, 1945; Histoire Universelle
de Rasicd al-Din Fadl Allah Abul-Khair, I, Histoire des Francs. Texte persan avec
traduction et annotations.–Leiden, 1951; Pis'mo Uldzeitu il'-khana k Filippu Krasivomu,
Eduardu I-mu i procim krestonoscam.–Vladivostok, 1926; Kotwicz W. Contributions
aux etudes altaiques A-B // Coll.Orientalia.–Nr. 2.–Wilno, 1932; En marge des leĴres des
il-khans de Perse retrouvees par Abel-Remusat // Coll. Orientalia.–Nr. 4.–Lwow, 1933;
Quelques mots encore sur les leĴres des il-khans de Perse retrouvees par Abel-Re6musat
// Coll. Orientalia.–Nr. 10.–Wilno, 1936; Compte rendu de P. Pelliot, Les Mongols et la
Papaute', dans Rocz // Orient.–II [1919–1924].–Lwow, 1925.–pp. 276–279; Kowalewski J. E.
Dictionnaire mongol-russe-francais.–I–III.–Kazan, 1844–1849; Melioranskii P. Arabęlologo
mongol'skomy azyke // ZapiskiVost. Otd. Imp. Russk. Arkheol. Ob.–XV.–St. Pbg., 1904;
Minorsky V. Urmiya, dans The Encyclopaedia of Islam. 4.–1932; Pelliot P. Chre'tiens d'Asie
Centralee t d'Extreme-Orient // TP. XV.–1914.–pp. 623–644; Les Mongols et la Papaute'
(Revue de l'Orient chre'tien,XXIII, 1–2; XXIV, 3–4; XXVIII, 1–2.–Paris, 1923, 1924, 1931;
Notes sur le " Turkestan" de M. W. Barthold // TP. XXVII.–1930.–pp. 12–56),; Poppe N. Alarskii
govor. I.–Leningrad, 1930; Kvadratnaya pis'mennost'.–Moscou-Leningrad, 1941; Pritsak
О. Stammesnamen und Titulaturen der Altaischen Volker // Ural-Alt. Jahrb., Fortsetzung
der Ung. Jahrb.–B. XXIV.–1952.–H. 1–2.–pp. 49–104; Radloﬀ W. Atlas der Altertiimer der
Mongolei.–St. Pbg., 1892; Ramstedt G. J. Das SchriĞmongolische und die Urgamundart
phonetisch verglichen.–Helsingfors, 1902; RemusatА.Memoires sur les Relations politiques
des princes chretiens et particulierement des rois de France, avec les empereurs mongols…
–Paris, 1824; Richard J. Le debut des relations entre la papaute et les Mongols de Perse
// JA.–t. 237.–1949; Schmidt I. J. Geschichte der Ost-Mongolen und ihres Fiurstenhauses
verfasst von Ssanang Ssetsen Chungtaidschi der Ordus.–St. Pbg., 1829; Spuler B. Compte
rendu du livre de K. Jahn, Histoire Universelle, etc., dans // Oriens.–Leiden,1952.–5.–
No. 1.–pp. 130–131; Tisserant Card. E. Une lettre de l'Ilkhan de Perse Abaga, adresse'e
en 1268 au Pape Clement IV // Museon.–t. LIX.–1–4.–Louvain, 1946.–pp. 547–556;
Vernadsky G. The Scope and Contents of Chingis Khan's Yasa // HJAS.–1938.–3.–pp.
39
337–360; Vladimircov B. Ya. Bodhicaryavatara QCntideva, Mongol'skii perevod Cihos-
kyi Hod-zer'a, I. Tekst // Bibliotheca Buddhica.–XXVIII.–Leningrad, 1929; Mongol'skii
sbornik razskazov iz Pancatantra/–Petrograd, 1921; О tibetsko-mongol'skom slovare
Li-gihi gur-khan/–Dokl. Akad. Nauk.–1926; Sravnitel'naya grammatika mongol'skogo
pis'mennogo yazyka i khal-khaskogo nareciya. Vvedenie i Fonetika.–Leningrad, 1929;
Zametki k drevnetyurkskim i staromongol'skim tekstam.–Dokl. Akad. Nauk.–1929.– pp.
289–296; Voegelin E. The Mongol Orders of Submission to European Powers, 1245–1255
// Byzantion.–XV.–Boston, 1940–1941.–pp. 378–413; Zamcarano C. Z. Darqad. K6bsiigiil
nayur-un Uriyangqai, etc. Mongol'skie Letopisi XVII veka.–Moscou-Leningrad, 1936;
Zalovannaya gramota Secen-khana, dannaya lame Lubsan-Baidubu.–Sbornik v cest' ak.
S. F. Ol'denburga.
2.Aigle Denise.De la non-négociation à l'alliance inaboutie. RéĚexions sur la diplomatie
entre les grands Mongols et l'Occident latin // Oriente moderno.–Vol. 88/2/–2008.
3. Бартольд В. В. Мусульманские известия о чингизидах-христианах. – СПБ: Тип.
Имп. Акад. наук, 1892.–С.14.
4. Mostaert А., Fr.WoodmanCleaves. TroisdocumentsmongolsdesArchivessecretesvati
canes // HarvardJournalofAsiaticStudies.–1952.–Vol. 15.–No. 3/4.–Рp. 419–506.
5. Минорский М. В. Уруми // ЭнциклопедииИслама.–Т.4.S–Z.–С. 1032b–1038а.
6. Rashīd al-Dīn Ṭabīb. Histoire des Mongols de la Perse / Texte persan, publié, traduit
en français. Accompagnée de notes et d'un mémoire sur la vie et les ouvrages de l'auteur
par Étienne Quatremère.–Amsterdam: Oriental Press, 1968.–Р. 317–318.
7. Frye, Richard N.The Heritage of Persia: The pre-Islamic History of One of the World's
Great Civilizations.–New York:World Publishing Company, 1963.
40
ʊɧʇɸʒɸ-ʂʞɮɯʃɸ ʂʌʇɧ ɳʞʃɯ ɶɧʂɧʃɧʍɸ ʂʞɮɯʃɸɯʊ
ɼʛɶʁɧʈʅɪ ɸʶ˓˕˪ ʁʺ˓ˑˆʹ˓ʵˆˣ
ɸˑ˖˘ˆ˘˙˘ ʲ˕ˠʺ˓ˏ˓ʶˆˆ ʇ˓˖˖ˆˇ˖ˊ˓ˇ ʲˊʲʹʺːˆˆ ˑʲ˙ˊ
˄ʲʵʺʹ˙˭˧ˆˇ ɫ˕˙˔˔˓ˇ ˖˕ʺʹˑʺʵʺˊ˓ʵ˓ˇ ʲ˕ˠʺ˓ˏ˓ʶˆˆ ʺʵ˕ʲ˄ˆˇ˖ˊˆˠ ˖˘ʺ˔ʺˇ
ʹ˓ˊ˘˓˕ ˆ˖˘˓˕ˆˣʺ˖ˊˆˠ ˑʲ˙ˊ
ʇɧʃʃɯʈʇɯɮʃɯɪɯɼʅɪɧʠ ʝʆɸɫʇɧʑɸɼɧ
ɼɧɶɧʒʈʊɧʃɧ ɸ ɼʛʇɫʛɶʈʊɧʃɧ:
ʆʇʅɩʁɯʂɧ ɮɧʊɸʇʅɪɼɸ, ʆʇʅɸʈʒʅɳɮɯʃɸʠ ɸ ʆʇɸʃɧɮʁɯɳʃʅʈʊɸ
ʊɧʁɧʈʈɼʅɫʅ ʇʍʃɸʕɯʈɼʅɫʅ ʆɸʈʜʂɧ
(ɪ ɼʇɧʊɼʅʂ ɸɶʁʅɳɯʃɸɸ)
1. Состав и облик знаков таласского письма, хотя и обладают очевидной са-
мобытностью, необходимой для его выделения в качестве самостоятельного руни-
ческого алфавита азиатской группы, имеют особенности, явно сближающие его
не с орхонской, а с енисейской письменностью. Эти позиции давно установлены
(С. Е. Малов, И. А. Батманов) и не нуждаются в подробном изложении. Несмотря
на то, что в дальнейшем у рунологов произошел отказ от изучения палеографиче-
ских особенностей таласского письма (Ч. Джумагулов, А. С. Аманжолов), в 1994 г.
проблема вновь вернулась в специальную литературу [1].
2. Целенаправленный археологический поиск, осуществленный в горах Казах-
стана в последние годы археологом КазНИИ по проблемам культурного наследия
номадов Министерства культуры и информации РК А. Е. Рогожинским привел не
только к обнаружению серии новых поселений и до того неизвестных захоронений
древности и средневековья, петроглифов и тамговых знаков разных эпох, но и к об-
наружению целого ряда важнейших и ценнейших памятников культуры раннего
средневековья, впервые обнаруженных на землях Республики и ранее неизвестных
науке – наскальных рунических надписей [2].
Среди них есть как енисейские по письму (Тамгалы, Актерек, Копалы,
Жаксылыкcай I и III, Байте), так и ачикташские по алфавиту (Кемер)
¹ и привлекаю-
щие сейчас наше внимание таласские надписи (Жаксылыксай II, Койтубек). Воздей-
ствие таласской письменности на енисейскую проступает в строке Жаксылыксай I.
Новостью в полевой археологии соседнего Кыргызстана также стала в послед-
ние годы целая серия камнеписных надписей, найденных в дополнение к ранее из-
вестным в Кочкорской долине [3]
² .
3. В наскальных надписях обоих регионов отчетливо проступает испытанное их
авторами влияние традиций енисейского рунического письма, прежде всего в его
алтайском варианте: вертикальное, устремленное снизу вверх размещение строк на
поверхности камня (Кыргызстан: Куру-Бакаир II; Казахстан: Жаксылыксай II, Кой-
тубек), применение характерных знаков t1 и m, использование словесных формул
(e)r (a)t(ï)m (Кочкорская долина: Кок-Сай I-V, VII и Калмак-Таш; Казахстан: Актерек)
и (e)r (a)tï (Тамгалы, Жаксылыксай I). Весьма существенно, что если употребление
формулы (e)r (a)t(ï)m «мое имя мужа-эра» встречается и в эпитафиях таласского
письма, высеченных на могильных валунах (см. Т 1, Т 2, Т 14), то словосочетание (e)
r (a)tï, особо принятое в наскальных надписях Горного Алтая также свойственно на
рассматриваемых здесь землях Казахстана лишь наскальным надписям.
4. Примечательны для нашей темы и орфографические особенности таласских
наскальных надписей Казахстана и Кыргызстана. В ряде наскальных надписей руни-
¹ Нельзя не сказать также о недавнем обнаружении Е. А. Смагуловым при раскопках городищ Каратобе
(Сауран до рубежа XIII и XIV вв.) и Культобе (Ясы, Туркестан), расположенных на Средней Сырдарье, над-
писей на керамике, выполненных ачикташскими рунами [4].
² Книга К. Табалдиева и К. Белека «Памятники письменности на камне Кыргызстана» (Бишкек, 2008) пока
остается мне не доступной.
41
ческая буква для a/ä выступает как не произносившийся при чтении знак окончания
текста
¹ (например, Куру-Бакайыр II – s(a)r(ï)γ {a} «(Я –) Сарыг» или Жаксылыксай
I – (e)r (a)tï t(e)k(ä)š {ä} «Его имя мужа-эра – Текеш». В камнеписной строке Кок-Сай
VII эта руна играет роль и словоразделительной отметки (также не произносимой
при чтении). Обе функции этого знака встречаем как непременный признак алтай-
ского варианта енисейского письма, с IX в. распространившегося на землях Горно-
го Алтая и Северо-Западной Монголии. Особенно наглядно подобное применение
руны а/ä в кратких наскальных надписях [5].
Для известных таласских памятников на валунах словоразделительная функ-
ция рассматриваемого знака вполне обычна (см. Т 1 – Т 5, Т 10). Уже при анализе
надписи первого таласского валуна (Т 1) тюркологам стало ясно, что данный знак не
имеет фонетического значения [6] (ср.: [7])
² . Справедливое утверждение, что «бук-
ва “А” в текстах выступает в качестве знака, отделяющего слова» [8], однако, не в
полной мере отражает ситуацию. Оно не учитывает применения руны как отметки
окончания фразы, завершения строки или всего текста.
Решая вопрос о датировке таласских памятников нельзя, как выясняется ныне,
пройти мимо эволюции использования руны a/ä в рунических надписях Саяно-
Алтайского нагорья, Монголии, Казахстана и Кыргызстана.
В классических енисейских эпитафиях второй половины VIII – начала XI в., от
первого лица повествовавших о расставании умершего с земным миром, эта руна
нередко добавлялась к словам, завершавшихся согласным звуком и произносилась
при чтении, добавляя в текст ноту горестного восклицания: (e)s(i)z(i)m-ä «о, горе
мне», bökm(ä)d(i)m-ä «о, я не насладился», (a)d(ï)r(ï)ld(ï)m-a «о, я удалился (букв.
был удален, т.е. умер)» и т.д. Эта черта оказалась соотносимой с традиционными
особенностями местной речи [11].
В эпиграфических памятниках иных жанров – енисейских по письму наскаль-
ных молитвенных надписях Алтая и Монголии IX–X вв. – эта руна, как говорилось,
выполняя роль словоразделительной отметки или знака окончания текста, уже не
произносилась при чтении, но она по-прежнему следовала только за словами, за-
вершающимися согласным звуком, т.е. сохраняла память о своем былом вокатив-
ном значении.
Не то находим в эпитафийных памятниках таласского письма Кыргызстана.
На валунах, судя по публикациям, обсуждаемый знак обыденно применяется так-
же для отделения слов, завершающихся гласным звуком (негубным узким): q(a)t(u)
nï-{a} (T 1, стк. 2), inil(e)ri-{ä} (T 1, стк. 3), (a)tï-{a} (?) (T 2, стк. 8), tulï-{a} (T 3, стк. 4), (e)
či-{ä} (T 5, стк. 1), oγlï-{a} (T 5, стк. 2), (a)tï-{a} (Т 10, стк. 1, 4), (a)tïsï-{a} (Т 10, стк. 2),
q(a)ldï-{a} (T 14, стк. 1), qulï-{a} (Т 14, стк. 2). Из этого следует, что таласские надписи
отражают третий, последний этап эволюции руны а/ä в качестве разделительного
знака и отметки окончания теста – в них буква потеряла всякую связь с некогда обо-
значавшимся ею звуком и, действительно, стала лишь знаком препинания.
Вполне очевидно, что эта стадиальная особенность текстов указывает на бо-
лее позднее создание памятников таласской письменности в сравнении с надпися-
ми алтайского извода енисейского письма. Одновременными им и, следовательно,
отражающими предыдущую, вторую стадию орфографии, оказываются лишь на-
скальные таласские надписи Кыргызстана и Казахстана. Эта их особенность требует
особого внимания.
¹ В этом случае при транскрибировании надписей он помещается мною в фигур¬ные скобки: {a} или {ä}.
² К этому кругу памятников примыкает единственная енисейская эпитафия из Бе¬гире (Е 11, Тува). Вопре-
ки верной давней традиции, расценивающей в ней букву а/ä как знак препинания [9], ее иногда до сих
пор ошибочно воспринимают как вокативную (восклицаемую) частицу [10].
42
ʊɧʇɸʒɸ-ʂʞɮɯʃɸ ʂʌʇɧ ɳʞʃɯ ɶɧʂɧʃɧʍɸ ʂʞɮɯʃɸɯʊ
5. В нашей науке давно приведены как сугубо археологические, так и палеографи-
ческие доводы относительно позднего появления памятников таласского алфавита [12].
Ныне, как мы видели, доказательства дополняются орфографическими особенностями
таласских рунических надписей, оказывающихся производными от второй стадии при-
менения руны a/ä в основном ареале енисейской письменности и самобытно развивши-
мися в третий, завершающий этап такого правописания. Взаимоотношение второго и
третьего этапов на земле Кыргызстана требует специального изучения.
Однако ныне следует признать целиком неосновательным и потому ошибоч-
ным отнесение памятников таласского письма к VIII в. и, следовательно, к Тюргеш-
скому каганату. Надписи, выполненные таласским алфавитом целиком принадле-
жат к IX–X вв., может быть, даже ко времени не ранее X в.
6. В последние годы получает новые возможности определения также при-
надлежность таласского письма.
При раскопках городища Ак-Бешим (руин города Суяба) на р. Чу в 1954 гг.
Л. Р. Кызласовым было изучено и манихейское кладбище, среди находок на кото-
ром оказался и сосуд с прочерченным равносторонним крестом, расширяющимся на
концах. Религиозная принадлежность объекта была определена сразу же и указана при
первой публикации [13]. Много лет спустя, после раскопок серии манихейских храмов в
Хакасии [14], тема была исследователем продолжена уже в начале нового века, нашлись
дополнительные обоснования и относительно формы манихейского креста и его отли-
чия от подобного символа несторианства [15]. В это же время манихейство у тюркских
народов исследовал и Ю. А. Зуев, также уделивший внимание кресту манихеев [16]. Раз-
вивая свои наблюдения, оба исследователя опирались на труды друг друга.
Ю. А. Зуев первым указал на манихейский крест, вырезанный вместе с эпи-
тафией в центре таласского валуна Т 10, и был поддержан в этом определении
Л. Р. Кызласовым. Так манихейская принадлежность таласской письменности полу-
чила подтверждение благодаря ее связи с манихейской символикой. Независимо от
этого доказательства наскальные надписи таласского письма были определены как
эпиграфические свидетельства распространения сибирско-тюркского манихейства
в Кыргызстане и Казахстане по показанным выше признакам, прямо восходящим
к молитвенным и проповедническим надписям, оставленным на скальных выходах
Саяно-Алтая и Монголии в IX–X вв. [17]. Создается впечатление, что сам обычай на-
носить на скалы рунические надписи не имел распространения в Азии до того, как
его ввело и распространило северное манихейство [18]. Всё сказанное позволяет рас-
ценивать скопление в долине Айыртам-Ой валунов с эпитафиями таласского письма
в качестве указания на бывшее здесь не ранее Х в. манихейское кладбище. Доводя
мысль до конца, можно думать, что там находился и манихейский монастырь, рядом
с которым и существовала хоронившая своих членов община.
7. Учитывая отмеченное влияние енисейской рунической азбуки на облик и
состав таласского алфавита, а также соотнося его с содержанием и назначением
надписей, нельзя не видеть, что само таласское письмо сложилось в результате па-
леографического воздействия енисейских рун на некую местную для Кыргызстана
и Казахстана письменную основу. Именно сохранившиеся знаки этой субстратной
письменности отличают таласские надписи от иных рунических письмен Азии.
С этих позиций можно говорить о таласском варианте енисейской письменности,
как это делается в отношении ее алтайского или тувинского варианта, сохранив-
шего в первом случае графические пережитки орхонского, а во втором – верхнее-
нисейского письма. Подобно тувинскому варианту, для которого нам не известны
сегодня надписи, выполненные на его весьма архаичном руническом алфавите-
предшественнике, у нас ныне нет никаких данных для выяснения источника проис-
хождения самобытных знаков таласского алфавита.
43
1. ɼ˩˄ˏʲ˖˓ʵ ɸ. ʁ. Рунические письменности евразийских степей. М.: Наука, 1994.
С. 98–100, 103, 104, 163, 164, 214, 215, 230, 231, табл. XXIII, рис. 38.
2. ʇ˓ʶ˓ʾˆˑ˖ˊˆˇ ɧ. ɯ. Новые находки памятников древнетюркской эпиграфики
и монументального искусства на юге и востоке Казахстана // Роль номадов в фор-
мировании культурного наследия Казахстана. Алматы: Принт-S, 2010. С. 329–335,
рис. 1–4; Рогожинский А. Е., Кызласов И. Л. Древнетюркская руническая надпись
из урочища Тамгалы (Семиречье) // Краткие сообщения Института археологии
РАН. М.: Наука, 2004, вып. 216. С. 41–46; Рогожинский А. Е., Кызласов И. Л. Руни-
ческая надпись из ущелья Жаксылыксай (Семиречье) // Маргулановские чтения.
Астана: Изд-во Евразийского нац. университета, 20011. С. 330–334; Кызласов И. Л.
Прочтение рунической надписи урочища Актерек // Роль номадов в формирова-
нии культурного наследия Казахстана. Алматы: Принт-S, 2010. С. 345–346; Он же.
Как называли руническое письмо сами тюркские народы // Российская тюрколо-
гия, 2011, № 2. С. 62–74.
3. ʊʲʴʲˏʹˆʺʵ ɼ. ʘ., Солтобаев О. А. Рунические надписи в Кочкорской долине //
Мээрим. Бишкек, 1998. № 2; Табалдиев К. Ш., Солтобаев О. А. Рунические надпи-
си Кочкорской долины // Изв. Национальной АН Кыргызской Республики. 2001.
№ 1–2; Tabaldiyev K. Sh., Soltobaev O. A. Petroglyphs with Runic Inscriptions in the
Kochkor Valley, Central Tienshan // Silk Road Studies. Tokyo, 2002. № 3.
4. ʈːʲʶ˙ˏ˓ʵ ɯ. ɧ. Продолжения исследования стратиграфии Древнего Саурана
// Отчет об археологических исследованиях в 2008 году по государственной про-
грамме «Культурное наследие». Алматы, 2009. С. 204–209; Он же. Древний Сау-
ран. Алматы: АБДИ Компани, 2011; Смагулов Е. А., Ержигитова А. А. Исследова-
ния Древнего Саурана // Известия НАН Республики Казахстан. Алматы: НАН РК,
2010, № 1. С. 226–243.
5. ɼ˩˄ˏʲ˖˓ʵ ɸ. ʁ. Новости тюркской рунологии. Вып. 1. Енисейские надписи на
горе Ялбак-Таш (Горный Алтай). М: Гуманитарий, 2003.
6. ʇʲʹˏ˓ʵ ɪ. ɪ. Разбор древнетюркской надписи на камне, найденном на урочище
Аиртам-ой в Кенкольской волости Аулиеатинского уезда // ЗВОРАО. СПб., 1899. Т. XI.
С. 86; Малов С. Е. Древнетурецкие надгробия с надписями бассейна р. Талас // Известия
АН СССР. VII серия. Отд. гуманитарных наук. Л. 1929. № 10. С. 800, 803.
7. ʂʺˏˆ˓˕ʲˑ˖ˊˆˇ ʆ. ʂ. По поводу новой археологической находки в Аулиеатин-
ском уезде // ЗВОРАО. СПб., 1899. т. XI. С. 272.
8. ɩʲ˘ːʲˑ˓ʵ ɸ.ɧ. Таласские памятники древнетюркской письменности. Фрунзе,
1971. С. 10, прим. 10.
9. ʂʲˏ˓ʵ ʈ. ɯ. Енисейская письменность тюрков. Тексты и переводы. М.–Л., 1952.
С. 29, 33.
10. ɼ˓˕ː˙˦ˆˑ ɸ. ɪ. Тюркские енисейские эпитафии. Тексты и исследования. М.,
1997. С. 270, 273.
11. ɩ˓˕ʶ˓ˮˊ˓ʵ ʂ. ɸ. Об одной особенности сагайского диалекта хакасского язы-
ка // Уч. зап. Хакасского научно-исследовательского института языка, литературы и
истории. Вып. VIII. Абакан, 1960.
12. ɼ˩˄ˏʲ˖˓ʵ ʁ. ʇ. О датировке памятников енисейской письменности // Советская
археология, 1965. № 3. С. 44, прим. 34; Кормушин И. В. К основным понятиям тюрк-
ской рунической палеографии // Советская тюркология, 1975. № 2. С. 44, 45; Кызла-
сов И. Л. Рунические письменности евразийских степей. М.: Наука, 1994. С. 58–59;
Кызласов И. Л. Рунические алфавиты Средней Азии // Из истории и археологии
древнего Тянь-Шаня. Бишкек, 1995. С. 143–145.
13. ɼ˩˄ˏʲ˖˓ʵ ʁ. ʇ. Археологические исследования на городище Ак-Бешим в 1953-
1954 гг. // Труды Киргизской археолого-этнографической экспедиции АН СССР.
Т. II. М., 1959. С. 230–233.
44
ʊɧʇɸʒɸ-ʂʞɮɯʃɸ ʂʌʇɧ ɳʞʃɯ ɶɧʂɧʃɧʍɸ ʂʞɮɯʃɸɯʊ
14. ɼ˩˄ˏʲ˖˓ʵ ʁ. ʇ. Северное манихейство и его роль в культурном развитии на-
родов Сибири и Центральной Азии // Вестник Московского университета, серия 8,
история, 1998, № 3. С. 8–35.
15. ɼ˩˄ˏʲ˖˓ʵ ʁ. ʇ. Городская цивилизация Срединной и Северной Азии. Историче-
ские и археологические исследования. М.: Восточная литература, 2006. С. 314–322; Кыз-
ласов Л. Р. Два Ак-Бешимских сюжета // Российская археология, 2008, № 2. С. 40–45.
16. ɶ˙ʺʵ ʟ. ɧ. Ранние тюрки: очерки истории и идеологии. Алматы, 2002. С. 179–
261. См. особенно с. 201.
17. ɼ˩˄ˏʲ˖˓ʵ ɸ. ʁ. Смена мировоззрения в Южной Сибири в раннем средневековье
(Идеи единобожия в енисейских надписях) // Древние цивилизации Евразии. Исто-
рия и культура. М.: Восточная литература, 2001. С. 243–270; Он же. Манихейские
монастыри на Горном Алтае // Древности Востока. Сборник к 80-летию профессора
Л.Р. Кызласова. М.: Русаки, 2004. С. 111–129; Он же. Таласские наскальные надписи //
Российская археология, 2005, № 2. С. 46–55; Он же. Прочтение наскальных руниче-
ских надписей Кыргызстана // Материалы и исследования по археологии Кыргыз-
стана. Вып. 1. Бишкек: Илим, 2005. С. 51–64.
18. ɼ˩˄ˏʲ˖˓ʵ ɸ. ʁ. К уяснению исходных позиций изучения и сбережения писаниц
// Человек, адаптация, культура. М.: ИА РАН, 2008. С. 451–463.
45
ɼʁʠʘʊʅʇʃʛɹ ʈʺ˕ʶʺˇ ɫ˕ˆʶ˓˕˪ʺʵˆˣ
ɸˑ˖˘ˆ˘˙˘ ʵ˓˖˘˓ˣˑ˩ˠ ˕˙ˊ˓˔ˆ˖ʺˇ ʇɧʃ
˄ʲʵʺʹ˙˭˧ˆˇ ˓˘ʹʺˏ˓ː ʔʺˑ˘˕ʲˏ˪ˑ˓ˇ ˆ ʟʾˑ˓ˇ ɧ˄ˆˆ
ˊʲˑʹˆʹʲ˘ ˆ˖˘˓˕ˆˣʺ˖ˊˆˠ ˑʲ˙ˊ, ˔˕˓˟ʺ˖˖˓˕
ʃɧʈɼɧʁʜʃɧʠ ʇʍʃɸʕɯʈɼɧʠ ʃɧɮʆɸʈʜ ɸɶ ʍʇʅʕɸʙɧ ɼʅɹʊʍɩɯɼ
(ɪʅʈʊʅʕʃʛɹ ɼɧɶɧʒʈʊɧʃ)
В обширной статье, опубликованной И. Л. Кызласовым [1], была издана неболь-
шая наскальная руническая надпись (вертикальная строка из 12 знаков) из урочища
Койтубек (Восточный Казахстан). Надпись была обнаружена археологом А. Е. Рого-
жинским (1985 г., повторно копирована в 2008 г.), изготовившим превосходную копию
памятника. Копия надписи опубликована И. Л. Кызласовым и воспроизводится здесь.
А. Е. Рогожинский сделал подробное описание всех особенностей самой скальной по-
верхности и технологии нанесения на нее рунических знаков, отметив при этом, что
«два верхних и шесть нижних знаков выполнены в технике выбивки, остальные четы-
ре знака глубоко (до 2 мм) прорезаны по поверхности» (цит. по: [2]).
Прочтение надписи практически не затруднено какими-либо внешними фак-
торами (эрозия, порча знаков и т. п.). И однако же, предложенные И. Л. Кызласо-
вым ее прочтение и интерпретация вызывают оправданные сомнения. Рассмотрим
некоторые палеографические и грамматические утверждения И. Л. Кызласова (счет
знаков надписи снизу вверх).
Правильно отметив, что надпись выполнена таласским вариантом тюркского
рунического письма, И. Л. Кызласов читает первый знак ü-, между тем как здесь
вполне очевидное и обычное для таласских надписей велярное q– с легким на-
клоном вправо (см. палеографические таблицы: [3]. Подобное начертание знака для
палатального –ü- в таласской эпиграфике, как впрочем в орхонской и енисейской,
не зарегистрировано.
Второй, уже грамматической натяжкой в суждениях И. Л. Кызласова, стало
чтение седьмого, восьмого и девятого знаков ( ajur-) как глагола aj- в сочетании
с одним из аффиксов понудительного залога (-r-). Между тем, глагол aj- во всех за-
регистрированных в надписях случаях его употребления в понудительном залоге
сочетается только с аффиксом –t-, что кстати, отмечено примером, приводимом А.
Н. Кононовым на той самой странице, которую цитирует И. Л. Кызласов [4]. В любом
случае, вокализация аффикса –r- через губное u- при глаголе aj- невозможна, так как
грубо нарушает сингармонический ряд.
Последний, двенадцатый знак, круг, И. Л. Кызласов читает как -m, что в талас-
ском варианте рунического письма возможно, хотя и крайне редко, так как преобла-
дают шесть других его аллографов (см., например, упомянутые выше таблицы).
Обратимся к чтению надписи, которое не вызывает особых затруднений и
мало вариативно.
ʊ˕ʲˑ˖ˏˆ˘ʺ˕ʲˢˆˮ: qš klg a aj urty (urtym?)
ʊ˕ʲˑ˖ˊ˕ˆ˔ˢˆˮ: qaš külüg : aj urty (urtym?)
ʆʺ˕ʺʵ˓ʹ: Каш Кюлюг (или: Я, Каш Кюлюг?) вырезал (на скале) луну.
ʆ˕ˆːʺˣʲˑˆˮ
а) Qaš «бровь», «бровастый» часто встречается в составе личных имен (см., на-
пример, ДТС, s. v. qaš IV). Менее возможно другое толкование – «нефрит» («нефри-
товый») (ДТС, s. v. qaš III).
46
ʊɧʇɸʒɸ-ʂʞɮɯʃɸ ʂʌʇɧ ɳʞʃɯ ɶɧʂɧʃɧʍɸ ʂʞɮɯʃɸɯʊ
б) Слово külüg «славный», «знаменитый» обычно в составе личных имен, осо-
бенно в енисейской эпиграфике. Следовало бы ожидать в первом слоге обозначение
интерконсонантного –ü-; однако огласовка в таласских текстах не всегда закономер-
на, хотя И. А. Батманов отмечает отсутствие фиксации губных во втором слоге [5].
в) Как правильно отметил И. Л. Кызласов, знак a/e, здесь использован как
словоразделитель или знак, фиксирующий окончание текста, что обычно для ени-
сейских и таласских памятников.
г) Слово aj «луна», «месяц»; также «месяц» как мера времени.
д) Глагол ur- «выбивать, вырезать (знаки на камне)» совершенно стандартно
употребляется для обозначения письма или воспроизведения на камне (tašqa ur-)
любых знаков.
е) Последний знак, Ο (круг), может рассматриваться в надписи и как один из
вариантов –m, и как изображение луны, о чем упомянуто в тексте. Нельзя исклю-
чить, что обе функции в надписи совмещены, для чего и выбран весьма редкий ва-
риант графемы.
Судя по заметному по рисунку различию в способе воспроизведения первых
шести и конечного знаков в сравнении со знаками 7-11, первоначально были выгра-
вированы лишь первая часть надписи (qaš külüg и знак окончания текста). Отдельно
была изображена луна. После чего, тем же резчиком или иным лицом с хорошим
навыком письма на камне, были врезаны остальные знаки. В то время как нижние
знаки (1-6) и конечный круг выполнены методом гравировки, верхние знаки, в том
числе и одиннадцатый, по замечанию А. Е. Рогожинского, нанесены «техникой глу-
бокой резьбы» (цит. по: [6]). Тем самым к первоначальной надписи была придана
экспликация («изобразил луну»).
Скорее всего, изображение полной луны символизирует начало нового меся-
ца, а если имелся в виду birinči aj «первый месяц», то отмечалось начало нового года.
Но это предположение нуждается в этнографическом подтверждении.
Рис. 1. Прорисовка (слева) и микалентная копия надписи из урочища Койтубек.
47
Тот широкий историко-культурный и религиозный фон, которым снабдил эту
весьма обычную наскальную надпись И. Л. Кызласов, представляется мне слишком
надуманным для дальнейшего обсуждения. А название письма у тюрков было, и
оно отражено в памятниках. Это название – bitig. Оно было достаточно многознач-
ным.
1. ɼ˩˄ˏʲ˖˓ʵ ɸ. ʁ. Как называли руническое письмо сами тюркские народы // Российская
тюркология. 2011, вып. 2 (5). 2011. C. 62–74.
2. Там же. С. 63.
3. ɩʲ˘ːʲˑ˓ʵ ɸ. ɧ. Таласские памятники древнетюркской письменности. Фрунзе, 1971.
С. 21; Аманжолов А. С. История и теория древнетюркского письма. Алматы, 2003. С. 58.
4. ɼ˓ˑ˓ˑ˓ʵ ɧ. ʃ. Грамматика языка тюркских рунических памятников. Л., 1980. С. 179.
5. ɩʲ˘ːʲˑ˓ʵ ɸ. ɧ. Таласские памятники древнетюркской письменности. С. 32.
6. ɼ˩˄ˏʲ˖˓ʵ ɸ. ʁ. Как называли руническое письмо сами тюркские народы. С. 64
48
ʊɧʇɸʒɸ-ʂʞɮɯʃɸ ʂʌʇɧ ɳʞʃɯ ɶɧʂɧʃɧʍɸ ʂʞɮɯʃɸɯʊ
ɩɧɹʊɯʃʅɪ ʝ˖ˊʲˑʹʺ˕ ʂ˙˖ˏˆː˓ʵˆˣ
ɼʲ˄ʲˠ˖ˊʲˮ ʶ˓ˏ˓ʵˑʲˮ ʲ˕ˠˆ˘ʺˊ˘˙˕ˑ˓-˖˘˕˓ˆ˘ʺˏ˪ˑʲˮ ʲˊʲʹʺːˆˮ
˔˕˓˟ʺ˖˖˓˕, ʹ˓ˊ˘˓˕ ʲ˕ˠˆ˘ʺˊ˘˙˕˩ ʇʑ ˆ ʇɼ
ʇɧʃʃɯʈʇɯɮʃɯɪɯɼʅɪʛɯ ʃɧɮʆɸʈɸ ɪ ʊɧʇɩɧɫɧʊɧɯ
(ɪʅʈʊʅʕʃʛɹ ɼɧɶɧʒʈʊɧʃ)
Пласт древнетюркских памятников на востоке Казахстана представлен весьма
значительно. В основном это каменные изваяния, вереницы из вертикально уста-
новленных камней, поминальные оградки, изредка рунические надписи. Особое
место занимает храм, «каганско-княжеского» типа, обнаруженный нами в урочище
Елеке сазы хребта Тарбагатай [1, с. 100 – 103], по размерам он не уступает боль-
шинству каганских поминальных храмов древних тюрков в Монголии. Но все-таки
самой неожиданной и выдающейся находкой стало открытие в 2008 и 2009 годах
трех надписей, предположительно древнетюркского времени в местности Чаган-
обо, примыкающей с юго-востока к знаменитой Чиликтинской долине.
Все три надписи находятся в пределах одного памятника, включающего кур-
ган и вереницу из вертикально установленных камней, расположенного на террасе
левого берега р. Керегентас (рис.1). Такого рода памятники характерны для древ-
нетюркской погребально-поминальной обрядности. Вереница эта и сама по себе
необычна. Она начинается от кургана с каменной наброской и продолжается в
восточном направлении на расстояние почти тысячу триста метров, что уже весьма
примечательно, ведь в древнетюркской культуре вереницы такого масштаба и бо-
лее воздвигались в честь лишь выдающихся личностей (Кюль-тегин, Бильге-каган
и др.) [2, сс. 28, 29 и др.]. Но камни обычно устанавливались в ряд в восточном на-
правлении от кургана или храма, иногда в конце плавно отклоняясь к северу. Наша
же вереница особенная – продолжаясь в восточном направлении, она упирается в
другую, расположенную поперек вереницу, которая в виде дуги, обращенной вы-
пуклой частью на восточный сектор частично повторяет абрис береговой линии
(прослеживаемая длина около ста пятидесяти метров). Таким образом, планиров-
ка, напоминающая гигантские лук и стрелу, является уникальной. Кроме того, в
полутораста метрах к югу от дуги нами обнаружено несколько малых курганов с ка-
менной наброской (диаметр 5 – 7 м) и кольцевые выкладки, возможно, жертвенни-
ки. Помимо этого в окрестностях памятника также находится несколько отдельных
вертикально установленных камней.
Весьма интересными являются и три упомянутых надписи, одна из них (№1)
находится в месте примыкания верениц на вертикально установленном камне дугоо-
бразной вереницы (на этом участке сооружения камни наиболее крупные) и ориен-
тирована на западный сектор (рис.2). Благодаря мелкозернистой осадочной породе
голубовато-серого цвета была возможность сделать миниатюрную надпись (12, 5 см).
Две других надписи (№№ 2,3) высечены на смежных поверхностях блока из розо-
вого гранита длиной около ста тридцати сантиметров, квадратного сечения, он на-
ходится непосредственно около кургана в самом начале вереницы (рис. 3,4). Камень,
по-видимому, некогда был грубо обработан и, судя по сужению (с одного торца 33 х
33 см, с другого - 18 х 18 см), мог быть обломком стелы. Крупнозернистая структура
значительно затрудняет прочтение надписей, даже, несмотря на то, что участок, где
они располагались (в расширяющейся части), был дополнительно выровнен. Надпи-
си №№ 1 и 3 выполнены «угловатым» шрифтом, а № 2 курсивом (рис. 5).
На данный момент определены письменности, которыми выполнены эти над-
писи, но окончательно прочитать их не удается: надписи №№ 1 и 3, это какой-то
северо-туркестанский алфавит брахми (Д. Мауэ), а № 2 – бактрийская письмен-
49
ность (Н. Симс-Вильямс). Надписи короткие: №1 – один столбец, при этом, под-
твердилось наше первоначальное предположение, что в надписях содержится имя
и титул. Д. Мауэ было рассмотрено много вариантов прочтения, одно из последних
было «sa r(а) pu ka gan», но он также не исключил возможность предложенного
нами первого слога «da», таким образом, на данный момент надпись №1 предвари-
тельно можно прочитать «dar(a)pu kagan».
В надписи №3 стиль написания, включая и более крупные размеры знаков,
несколько иной. Она состоит из двух столбцов, читающихся справа налево и оди-
ночного знака (вероятно, тамга). Первый столбец имеет множество вариантов про-
чтения, но, ни один из них пока нельзя признать удовлетворительным, возможно
это имя. Знаки второго столбца имеют сходство с тремя нижними знаками надписи
№1, читающимися как «каган» и вероятно также обозначают этот титул. Отдель-
ный знак (тамга?) не имеет аналогов в алфавите брахми, но отдаленно напоминает
букву «z» древнетюркского рунического алфавита.
Бактрийская надпись (№2) состоит из четырех строчек. Начало надписи отко-
лото, но и оставшаяся часть из-за упомянутого крупного зерна читается плохо. Тем
не менее, согласно Н. Симс-Вильямсу в верхней строчке, состоящей из двух знаков,
написано «ro», последнее слово третьей строчки, возможно читается «bto», но все
это пока интерпретировать не удается. Однако в нижней строчке четко читается
слово «shauo» - король, то есть, опять же титул.
Поскольку надписи находятся на одном памятнике, то, возможно, что они и
посвящены одной и той же личности, кстати, и остальные знаки надписей №№ 1 и 3,
кроме тех, что обозначают «каган» имеют некоторое сходство, хотя специалисты по
брахми (М.И.Воробьева-Десятовская, Д.Мауэ, С.Карасима и др.) считают их разными.
Известно, что каганы имели по несколько имен, так что не исключена возможность,
что в трех надписях содержатся разные имена кагана и даже (к такому предположе-
нию есть основания) в двух надписях на брахми могли быть разными и языки. Не
исключены и другие варианты, вплоть до такого, когда в начале вереницы устанавли-
валось изваяние главного поверженного врага с его тамгой или именем.
Каждый камень вереницы, согласно хронологии Тан-шу, соответствовал уби-
тому врагу, таким образом, количество камней нельзя было произвольно умень-
шить или увеличить. Примечательно, что прямой направленный на восток участок
вереницы практически упирается в крутой берег р. Керегентас, и, возможно, рас-
положенный здесь же дугообразный участок включает камни, которые не вошли в
прямой участок (что и породило уникальную планировку вереницы). Таким обра-
зом, судя по большому количеству первоначально установленных камней, многие
из которых утрачены, каган должен был быть выдающимся воином (даже с учетом
возможных «подаренных» камней).
Время возведения памятника не известно, но в Монголии имеются некоторые
параллели в виде стел с надписями на брахми (буддийское влияние) в местности
Кюс-Толгай и Бугутской стелы, которые ученые относят к Первому тюркскому ка-
ганату [3, с. 37, 49, 50]. Впоследствии же эта письменность, имеющая индийские
истоки не используется, а доминирующими становятся тюркские рунические и
отчасти китайские надписи. Поэтому можно предварительно предположить, что
наши надписи относятся к тому же периоду, что и названные стелы. В этой связи,
представляет интерес находящаяся с правой стороны от надписи № 1 схематично
выбитая личина с двумя (?) парами глаз, что являлось на Востоке признаком особой
прозорливости и точкой над переносицей (символический третий глаз). Последнее
возможно также связано с распространением буддийских традиций. Известно, что
буддизм, процветавший в каганате при Таспар кагане, впоследствии утратил свое
значение, как религия не соответствующая интересам воинственных тюрков.
50
ʊɧʇɸʒɸ-ʂʞɮɯʃɸ ʂʌʇɧ ɳʞʃɯ ɶɧʂɧʃɧʍɸ ʂʞɮɯʃɸɯʊ
Идентификация имен каганов осложняется еще и тем, что их тюркские имена
в основном известны из китайских хроник, причем в искаженном виде. Впрочем,
западные каганы попали также в греческие и персидские источники, где звучание
их имен было ближе к тюркскому [4, с.83], а Тарбагатай традиционно входил во вла-
дения западных каганов. О фактическом же произношении имен тюркских кага-
нов почти ничего не известно. Чаще всего они реконструируются из сопоставления
выше названных источников, поэтому важность вновь открываемых некитайских
надписей в том, что их прочтение позволяет вносить в этом плане значительные
коррективы, как это было, например, с именем Таспар (Татпар) кагана в согдийской
надписи на Бугутской стеле [3, с. 50]. Таким образом, хотя язык надписей на брахми
не известен, но имя кагана должно иметь какое-то соответствие с чтением «Дарпу
каган». Таким образом, историческая личность, с которой связан этот памятник,
должна отвечать всем выше названным условиям.
В какой-то мере этому соответствует «политический долгожитель» Тарду ка-
ган, владевший огромными территориями на западе каганата, в том числе Джунга-
рией, и который за свою долгую по тем временам жизнь одержал немало значи-
тельных побед (на его личность советовал обратить внимание С. Г. Кляшторный).
К сожалению, об окончании его жизненного пути известно немного: самовольно
провозгласив себя верховным каганом (что вызвало недовольство восточных тюр-
ков) и, ввязавшись в очередную кампанию с китайцами, он, почти всеми покину-
тый бежал к озеру Кукунор, где тщетно рассчитывал найти поддержку тибетцев.
Положение осложнялось восстанием телеских и абарских племен в Джунгарии,
но, примечательно, что местности за Тарбагатаем были все-таки лояльны династии
Ашина [5, с. 142]. Прямых данных о его гибели нет, но после 603 (604) года Тарду
каган уже не упоминается.
Если использование брахми, благодаря буддийским миссионерам было ши-
роко распространено в Восточном Туркестане и, как видим, проникло в Монго-
лию и на север Джунгарии, то бактрийская надпись (язык, по мнению, Н. Симса-
Вильямса, также, скорее всего бактрийский) в этом регионе выявлена впервые.
В этой связи заслуживает внимания, что у Тарду кагана были тесные родственные
связи в областях смежных с Бактрией, в которых наряду с согдийским имело хожде-
ние и бактрийское письмо. Так, в Пайкенде (Бухаре) правил его внук Нили (Нири)
хан, в Шаше (Ташкенте) – другой внук Шегуй [5, с. 138], дочь его была замужем за
правителем Самарканда (Кян) [5, с.117] и даже сестра Тарду кагана была женой
шаха Ирана Хосрова I Ануширвана (531 – 579), а их сын Хормизд стал впоследствии
шахом Ирана.
Необходимо отметить, что особенностью прочтения надписей на брахми, осо-
бенно № 3, в связи с плохой сохранностью, является большая вариабельность, благо-
даря которой возникают ассоциации с именами и других ханов, даже сильно разня-
щиеся между собой по произношению. Таким образом, не исключена возможность
связи памятника и с другими (может быть даже и более ранними каганами), тем
более что Тарбагатай, примыкая к «колыбели» древних тюрков – Южному Алтаю
и сам мог быть частью их алтайской прародины. В Тарбагатае немало священных
мест, соответствующих тюркским культовым предпочтениям (пещера Унгур-аулие,
скала Уштас, урочище Тарбагатай-Тенгри, гора Тастау, с лишенной растительности
каменной вершиной и т.д.). В любом случае, рассматриваемый комплекс связан с
выдающейся исторической личностью.
51
1. ɩʲˇ˘ʺˑ˓ʵ ʝ.ʂ. Новое о памятниках древнетюркского времени хребта Тарбага-
тай в Восточном Казахстане. // Сб. «Культура как система в историческом контексте:
опыт Западно-Сибирских археолого-этнографических совещаний». Материалы
Международной Западно-Сибирской археолого-этнографической конференции.
–Томск, 19 – 21 мая, 2010, сс. 100 – 103.
2. ɪ˓ˇ˘˓ʵ ɪ.ɯ. Древнетюркский пантеон и модель мироздания в культово-
поминальных памятниках Монголии вв. М.: 1996, Изд-во ГМВ - сс. 28, 29 и др.
3. ɳ˓ˏʹʲ˖ʴʺˊ˓ʵ ʂ, ʈʲ˕˘ˊ˓ʾʲ˙ˏ˩ ɼ. Атлас Орхонских памятников. – Астана:
Күлтегін, 2006.
4. ɫ˙ːˆˏʺʵ ʁ.ʃ. Великая распря в первом тюркском каганате в свете византийских
источников. // Византийский временник, 1961, т.ХХ, с.83.
5. ɫ˙ːˆˏʺʵ ʁ.ʃ. Древние тюрки. М., 1993, с. 142.
52
ʊɧʇɸʒɸ-ʂʞɮɯʃɸ ʂʌʇɧ ɳʞʃɯ ɶɧʂɧʃɧʍɸ ʂʞɮɯʃɸɯʊ
ʊɧɩɧʁɮɸɯɪ ɼ˙ʴʲ˘ʴʺˊ
ɼ˩˕ʶ˩˄˖ˊ˓-ʊ˙˕ʺˢˊˆˇ ˙ˑˆʵʺ˕˖ˆ˘ʺ˘ «ʂʲˑʲ˖»
ʹ˓ˢʺˑ˘, ˊʲˑʹˆʹʲ˘ ˆ˖˘˓˕ˆˣʺ˖ˊˆˠ ˑʲ˙ˊ
ɸɶʍʕɯʃɸɯ ʝʆɸɫʇɧʑɸɼɸ ɸ ɶʃɧɼʅɪ-ʊɧʂɫ ɼʛʇɫʛɶʈʊɧʃɧ
Эпиграфические памятники предоставляют важную информацию для фило-
логов, историков, археологов, культурологов и т.д. Поэтому не одно поколение ис-
следователей обращается к ним, как к особому фонду культурного наследия. Камни
с надписями являются не только носителями письменных традиций, но и сами по
себе являются вещественными доказательствами духовных действий, соответствен-
но, к ним необходимо относиться как к источнику, представляющему разносторон-
нюю информацию, в том числе, историческую.
С эпохи раннего средневековья в Кыргызстане и на сопредельных территориях
значительно расширяется ареал распространения различных письменных тради-
ций, которые демонстрируют духовный облик средневековых обществ и сообществ.
Достарыңызбен бөлісу: |