text:
ʊɧʇɸʒɸ-ʂʞɮɯʃɸ ʂʌʇɧ ɳʞʃɯ ɶɧʂɧʃɧʍɸ ʂʞɮɯʃɸɯʊ
Из редких в татарском языке можно указать лексему баг: Мин дə бер сугып
багаем, Багымны сынап караем... (дастан “Идегей”) / ‘Я тоже ударю разок, Попы-
таю своё счастье...’. В казахском она намного более частотна, поэтому относится
скорее к ядерной зоне концепта. Слово имеет ту же коннотацию “везение”: Бағы
бар адам / Везучий человек. Бағын сынау / Попытать счастья. Бағы тайған адамды
түйе үстінен ит қабар / Когда счастье изменяет, собака сидящего на верблюде ку-
сает. Бақ қонатын адамның, ұлы егіті, қызы көрікті болады / У удачливого человека
сын ловок, а дочь красива. Кроме того, можно выделить сему «семейное счастье»:
бағы жану (букв. ‘счастье зажглось’) – о девушке, выходящей замуж. В татарском для
передачи данной коннотации используются выражения насыйбы чыгу, насыйбы та-
былу ‘появился, нашелся тот, кто был предназначен свыше’.
Из единиц, которых нет в татарском языке, можно указать казахское сəт ‘уда-
ча’ с производными сəттiлiк ‘удача’, сəттi ‘удачно’ и др., например: сəт сағат ‘счаст-
ливо!, в добрый час’. В татарском языке в этом контексте используется слово хəерле:
хəерле юл! ‘добрый путь!, счастливого пути!’ и др. В казахском его употребление
аналогично: қайырлы таң! ‘доброе утро!’; қайырлы сапар! ‘добрый путь!, счастливо-
го пути!’ и др.
Средства, употребление которых ограничено, использованные для выражения
семы «счастье» в татарском языке с наименьшей частотностью или чисто контексту-
ально, мы относим к периферии данного концепта. Из таковых можно привести та-
кие лексемы, как вышеприведенное слово баг; мəсгуд: Тəрке мəслəк сезлəри, əлбəттə,
мəсгуд əйлəмəз. (Г. Тукай); бəхтияр: Татарлар рəфгате, шаны сикез кат күклəрə кит-
сен; Əбəд-сəрмəд бу миллəтне ходаем бəхтияр итсен. (Г. Тукай); талигъ: Талигым,
бəхтем бəнем һəр каралардан карадыр! (Г. Тукай); хозур: Хəзер ачык белəм: аның иң
зур хозуры, пигамбəре дə шул булган икəн (Сейчас я твёрдо знаю: её самым боль-
шим счастьем, пророком было именно это) (Г. Ибрагимов); хəер: Илаһым, хуҗам,
үзең хəерен насыйп ит, бəхет бир, мəхəббəт бир (Всевышний, владыка, не обдели
своей благодатью, счастья дай, любви дай) (Г. Ибрагимов) и др.
В образных составляющих концепта «счастье» в этих языках также наблюдается
сходство. Так, в некоторых выражениях налицо полное соответствие образа. Напри-
мер, образ птицы – символа счастья – также присутствует в обоих лингвокультурах:
тат. бəхет кошы; каз. бақыт қүсы. Вообще, образ птицы счастья имеет глубокие мифо-
логические корни, распространен во многих культурах и может стать объектом спе-
циального исследования. Общим для обоих языков является также образ звезды: тат.
маңгае йолдызлы ‘счастливый’; бəхетле йолдыз астында туган / родился под счастли-
вой звездой; маңгаең йолдызлы булса, бүркең кондызлы булмаса да ярый / бүркемнең
кондызына карама, маңгаемның йолдызына кара – если лоб со звездой, не обязатель-
но иметь шапку из бобра / не смотри на шапку – бобровая ли, а смотри на лоб со
звездой; каз. бақыт жұлдызына сену ‘верить в свою счастливую звезду’ и др.
Цветовая составляющая образного компонента концепта татарского языка на
первый взгляд не созвучна с казахским языком. Например, кара бəхет (букв. ‘чер-
ное счастье’) ‘злой рок’ соответствует каз. жаман ырым / жаман нышан (букв. ‘злой
/ плохой знак’); тат. ак бəхет (букв. ‘белое счастье’) светлое, чистое счастье; жақсы
ырым / қайырлы нышан (букв. ‘хороший/счастливый знак’) и др.
В рассматриваемых нами татарской и казахской лингвокультурах концепт
«счастье» обладает постоянно развивающимся вектором, в процессе расширения
ассоциативного восприятия человека и сферы контекстуальных связей, полем сем.
В данном концепте отражена специфика национально-культурного мировидения
татарского и казахского народов, отражает их национальные характерологические
черты, как сложившихся этнических сообществ. Он обладает ценностной значимо-
стью, как для отдельной языковой личности, так и для лингвокультурного сообще-
ства в целом, так как относится к ключевым концептам культуры вообще.
157
Лексико-фразеологические и паремиологические средства актуализации ис-
следуемого концепта отражают морально-нравственные нормы и поведенческие
ориентиры казахского и татарского этносов и играют важную роль в выявлении
национально-культурной специфики вербального выражения этого фрагмента
картины мира. В основу метафоризации положены народные представления о сча-
стье и ассоциации различных жизненных ситуаций с судьбой человека. Поэтому,
предпринятая в данной работе попытка анализа лексико-фразеологических средств
татарского и казахского языков позволяет сделать некоторые выводы не только о
лексических возможностях выбранных языков, но и о концептосфере данных линг-
вокультур в целом. Богатый лексический материал обоих языков мог бы служить
базой для исследования на предмет выявления ценностных предпочтений данных
языковых сообществ, обобщений и реконструкции концепции счастья каждого из
этих народов.
1. ɩʲˇˑˆˮ˄˓ʵ ɧ.ɳ., ɩʲˇˑˆˮ˄˓ʵʲ ɳ.ʊ. Түрікше-қазақша сөздік. – Алматы, 2007.
2. ɪ˓˕ˊʲˣʺʵ C.ɫ. Концепт счастья: понятийный и образный компоненты // Известия
РАН. Серия лит-ры и языка. – 2001. – Т. 60. – № 6. – C. 47–58.
3. ɪ˓˕ˊʲˣʺʵ C. ɫ. Концепт счастья. – М., 2003.
4. ɫ˙˕ʺʵˆˣ ʊ. ʂ. Концепт «человек» в японской языковой картине мира // Междуна-
родный конгресс востоковедов: Труды. – Т. 1. – М.: Институт востоковедения РАН, 2007.
5. Евразийская лингвокультурная парадигма и процессы глобализации: история и
современность // Материалы I Международной научной конференции. 11–13 ноября
2009 г. Пятигорск: Изд-во Пятигорского государственного лингвистического универси-
тета, 2009.
6. ɸ˦ː˙ˠʲːʺ˘˓ʵ. Төрки, фарсы, гарəп һəм казахча, татарча, русча сүзлекчə. – Казан,
1954.
7. ɾʲ˄ʲˌ ˘iˏiˑi˒ ˘˛˖iˑʹi˕ːʺ ˖˽˄ʹiʶi. В 2-х томах. – Т. I. – Алматы, 1974.
8. ɾʲ˄ʲˌ ˘iˏiˑi˒ ˘˛˖iˑʹi˕ːʺ ˖˽˄ʹiʶi. – Алматы: Қазақ ССР Ғылым академиясының баспа-
сы, 1961.
9. ɼʲ˄ʲˠ˖ˊ˓-˕˙˖˖ˊˆˇ ˖ˏ˓ʵʲ˕˪ / Под ред. Р.Г. Сыздыковой, К.Ш. Хусаина. – Алматы: Дайк-
пресс, 2008.
10. ʇ˙˖˖ˊ˓-ˊʲ˄ʲˠ˖ˊˆˇ ˖ˏ˓ʵʲ˕˪. В 2-х томах. – Т. I. – Алма-Ата: Главная редакция Казах-
ской советской энциклопедии, 1978. – Т. II. – 1981.
11. ʇ˙˖˖ˊ˓-ˊʲ˄ʲˠ˖ˊˆˇ ˖ˏ˓ʵʲ˕˪ / Под ред. Н.Т. Сауранбаева. – Москва: Гос. изд-во ино-
странных и национальных словарей, 1954.
12. ʇ˙˖˖ˊ˓-ˊʲ˄ʲˠ˖ˊˆˇ ˟˕ʲ˄ʺ˓ˏ˓ʶˆˣʺ˖ˊˆˇ ˖ˏ˓ʵʲ˕˪. – Алма-Ата: Наука, 1985.
13. ʈ˘ʺ˔ʲˑ˓ʵ ʟ.ʈ. Константы. Словарь русской культуры. Опыт исследования. – М.,
1997.
14. ʊʲ˘ʲ˕ ˘ʺˏʺˑʺ˒ ʲ˒ˏʲ˘ːʲˏ˩ ˖˛˄ˏʺʶʺ: ʣˣ ˘˓ːʹʲ / Редкол.: Л.Т. Мəхмүтова, М.Г.
Мөхəммəдиев, К.С. Сабиров, Ш.С. Ханбикова; СССР ФА КФ Г.Ибраһимов ис. ТƏТИ. –
Казан: Татар. кит. нəшр., 1977.
15. ʑ˕ʲ˄ʺ˓ˏ˓ʶˆˮˏ˩ˌ ˖˽˄ʹiˊ. – Алматы: Арыс, 2007.
158
ʊɧʇɸʒɸ-ʂʞɮɯʃɸ ʂʌʇɧ ɳʞʃɯ ɶɧʂɧʃɧʍɸ ʂʞɮɯʃɸɯʊ
ɾɸʈɧʂɯɮɯʃʅɪɧ ʂ˽ˏʹ˲˕ ɾˆ˖ʲːʺʹʺˑˌ˩˄˩
ɾ˜˕ːʲˑʸʲ˄˩ ʲ˘˩ˑʹʲʸ˩ ɾʲ˄ʲˌ ʌˏ˘˘˩ˌ
ˊ˓ˑ˖ʺ˕ʵʲ˘˓˕ˆˮ˖˩ˑ˩˒ ːʲʶˆ˖˘˕ʲˑ˘˩
ɩɧʊʛʈ ɾɧɶɧɾʈʊɧʃ ɼʋɹʘʧʁʧɼ ɮʞʈʊʋʇʧʃɮɯɫʧ ɾʛɶ-ɼɯʁʧʃʘɯɼʊɯʇɮʧʄ
ʅʇʛʃɮɧʍʘʛʁʛɭʛ ʂɯʃ ʘʛɭɧʇʂɧʘʛʁʛɭʛ
Қазақтың күйшілік дəстүрінде орындаушылық өнер атадан балаға жалғасып
отырды. Осы тұрғыда, домбырашылық дəстүрді дəріптеу ер-азаматтардың еншісінде
болғаны белгілі. Кейін келе, төрде ілулі тұрған домбыраны əйел адамдар да шертіп
қарап, өз қызығушылығын оятып, болашақ ұрпаққа мұраны жеткізуде үлестерін
қосқан дүлдүл күйші аналарымыз да бар [1, 161, 230бб.;2, 296б.; 4, 762б.;6, 27,124бб.]
Біздің қарастырмақ тақырыбымыз, Батыс Қазақстан күйшілік дəстүріндегі
қыз-келіншектердің орындаушылығы мен шығармашылығы жөнінде айтылмақ.
Бүгінге дейін бізге белгілі болған күйшілеріміздің басым көпшілігі – ер-
азаматтар екенін атап өтсек, бұрын қыз домбырашылар болса да олар тасада қалып
қойып отырған. Бұған себеп, біріншіден, бұрынғы түсінік бойынша домбыра аспа-
бында тек ер-азаматтар ғана ойнауға болады деп, əйел адамдарға рұқсат берілмегені
болса, екіншіден ұлтымыздың менталитетіне, оған қоса ислам дінінің қағидаттарына
байланысты болып отыр. Яғни, халқымызда ер-азаматтың алдына түспеу, əкенің
айтқанын тыңдау, үйде отағасына мойынсыну.
Ежелден өнерлі болған қазақ халқы тарихында домбырашы қыздармен қоса,
небір жезтаңдай əнші апаларымызды кезіктіреміз. Қазақтың қобыз аспабы киелі
болып саналғандықтан, онда орындаушылардан негізінен ер-азаматтарды көреміз.
Десек те, Дайрабай күйшінің «Дайрабай» күйінің тарихында мына бір аңыз
келтірілген:
«...Дайрабай Құбылтай нағашысына бет алып, жолшыбай бір ауылдағы той
үстінен түседі. Осы тойда Кəмшат деген қобызшы қызбен танысып, ол - қобызында,
Дайрабай-домбырасымен мұңдарын шертеді...» [2, 303б.]
Күй аңыздарда, қыз бен жігіт күй тартып, сайысқа түседі. Сайыс барысында
түрлі іс-қимылмен, қол ойнату, башпаймен тарту əдістері қолданылады. Мұндайда
мұсылман да əдепті қазақ қызы ондай əрекеттер жасамай, сол жерде жеңісті
қарсыласына беріп отырған. Мəселен, мына аңыздардан көптеген домбырашы
қыздардың есімдерін атаусыз қалғандығын байқаймыз.
«Құрманғазы жолушылап келе жатып, Адай үйіне қонақ болып түседі.
Бұл үйдің қызы да өнерден құралақан болмаса керек. Екеуі күй тартысады. Сон-
да, Адай қызы – Ақмаңдай есімді домбырашы қыздың тартқан күйі – «Адай», ал
Құрманғазының тартқаны – «Серпер» екен» [1, 48,49бб. ]
Ал, Тəттімбеттің «Былқылдақ» күйінің аңызында, күйші Есіл бойында келе
жатып, осы ауылдың бір домбырашы қызы бар екенін естіп, сол қызбен өнер
жарыстырмақ болады. Үйге кіріп амандасқан соң, ол төрдегі домбыраны алып ,
құлақ күйін өзгертіп, бірнеше күй тартады. Сол кезде даладан кірген бойжеткен
Тəттімбеттен ешбір рұқсатсыз домбыраны алып, күйлерді тарта жөнеледі. Тартыс
ұзаққа созылып, қыз қырқыншы күйін тартып болғанда, Тəттімбет қыздың күймен
жауаптасқанынан сескеніп, етігін шешіп жіберіп, оң аяғының үлкен башпайымен
бір күйді тартады. Қарсыласы бұл күйді қайталап тарта алмайды, өйткені ислам
дінінде қыз бала қолдан басқа денесін көрсетпейді. Сөйтіп, қыз жеңісті Тəттімбетке
беруіне мəжбүр болады [8, 406,407бб.].
Жалпы домбырашы қыз-келіншектердің өмірін, өскен ортасын аз да бол-
са халыққа танытып, жақындатып, зерделейтін зерттеулер бізде жоқ емес. Өз
өңірінің күйшілік мектебін жете меңгерген дүлдүл күйші аналарымызға тоқталсақ,
159
Ақжелең – шамамен XVI-XVII ғғ өмір сүрген. Қазақтың халық музыка қазынасында
«Ақжелең» атты күйлердің сериясы бар[1, 230б.; 10].
Ақбикеш - XIX ғасырдың орта кезінде өмір сүрген. Соқыр Есжан күйшімен
өнер жарыстырған. Автордың «Айнам қалды» күйі Соқыр Есжан күйімен диалог
іспеттес [2, 296б.].
Ханым – XIX ғасырда Орал облысында өмір сүрген. Күйшінің «Айнам қалды»
күйін 1965 жылы Сапар Жұмағалиевтің орындауынан жазып алған [2, 308б.].
Балбике – XIX ғасырда Атырау облысында болған домбырашы. 1963 жылы Жол-
дасбаев Тұржаннан күйшінің «Бал бұрауың» атты күйін жазып алған [2, 309б.].
Ұлбосын – XIX ғасырдың II-жартысында Орал облысында өмір сүрген. Оның
«Ақжібек» күйін 1964 жылы Мина Оразалиеваның орындауынан жазып алған [2,
113-116бб.].
Алтын – XIX ғасырдың II-ші жартысында Орал облысында болған домбыра-
шы. 1964 жылы Мина Оразалиева автордың «Қосалқа» атты күйін жаздырған [2,
313б.].
Алтынай – «XIX ғасырдың орта шені, Атырау жері, Орал облысында туып
өскен. Сүйегі – Кіші жүз, жеті ата Жетіру, оның ішінде Кердеріден өрбіген Шағыр
бұтағынан. Бізге күйшінің «Алтынай Акжелең» деген атпен тараған күйі ғана белгілі.
Отты да ойнақы күй, Атырау күйшілік мектебінің Ақжелең циклін одан сайын шы-
райландыра түседі» [4, 762б.]
Алтынай əйгілі күйші Есбаймен өнер өрлестірді деген дерек бар. Қазақтың
күйшілік өнер тарихындағы ең көрнекті күй айтыстарының бірі – 1903 жылы Қаналы
төре асында өткен. Жоғарыда айтып өткеніміздей, осы аста Кіші жүздің үш арыс
елінің күйшілері күй сайысына түскенде Алтынайдың шəкірті 18 жасар Науша қыз
əйгілі Есбаймен өнер сынасқан. Осыған қарап, Алтынай күйшінің өнерпаздығын
жазбай тануға болады.
Бұл өнерпаздардың басым көпшілігі XIX ғасырды қамтыса, екі ғасырдың куəсі
болған, бүгінгі тақырыбымыздың, жалпы Батыс Қазақстан күйшілік дəстүріндегі
қыз-келіншектердің орындаушылығы мен шығармашылығының биік шыңы, ұлы
Құрманғазының тікелей шəкірті Дина Нұрпейісова (1861-1955) – Батыс Қазақстан
облысы, Жаңалы ауданының Бекетайқұм жерінде туған. Ата-анасы өнерді түсінген
жандар болғандықтан Динаның домбыра тартуына қарсылық жасамаған. Дина 9
жасқа келгенде əкесі тартатын əн-күйлерді үйреніп алып, қатардағы домбырашы
болды. Бой жетіп, Нұрпейіс ауылына келін боп түскен шағында да оған түсіністікпен
қарағандықтан, Дина домбырасымен қоштаспады. Ұлы ұстазының аманатын келесі
ұрпаққа жеткізуде аянбай еңбек етіп, домбырасын жанына серік етумен болды.
Дина – ұшқыр импровизация, жаңашыл творчество иесі. Оның орындаушылығы
бір төбе болса, шығармашылығы бір төбе.
Шығармашылығына тоқталар болсақ, Дина ұлы Құрманғазының шəкірті,
бірақ оның күйлері формасы, ырғағы ұстазының туындыларына ұқсамағандығын
байқаймыз. Динаның өзіндік іштей еркіндігі, күй барысында көрсетілген. Қағыс
техникасы, ырғақтардың күй барысында өзгеруі Динаның жаңашылдығы мен
виртуоздығын дəлелдей түседі. Күйші шығармашылығында –тұрмыстық, əскери,
философиялық, азаматтық т.б. тақырыптарды қамтиды. «Ана бұйрығы», «Жеңіс»,
«Сауыншы», «Əсем қоңыр», «Бұлбұл», «Байжұма» т.б. күйлері бар.
Орындаушылық өнердегі қыз-келіншектердің ізбасарларына келер болсақ, бұл
қатардан Дина шешейдің көзі тірісінде өзінен тəлім алып, артында қалған шəкіртін
көре алмаймыз, немесе К.Сахарбаеваның «Атырау əн-күй мұхиты» еңбегіндегі
«Құрманғазы жəне оның шəкірттері» сызбасында Дина апайымыздан тікелей сабақ
алған шəкірттер қатарынан қыз-келіншектерді көрмейміз. Бірақ, Т.Мерғалиев «Дом-
быра сазы» атты кітабында мынадай деректі келтірген – «1915 жылдың көктемінде
160
ʊɧʇɸʒɸ-ʂʞɮɯʃɸ ʂʌʇɧ ɳʞʃɯ ɶɧʂɧʃɧʍɸ ʂʞɮɯʃɸɯʊ
Бекетай құмының балық аулайтын теңізшілеріне ілесіп елге шыққан атақты күйші
Дина Нұрпейісова, жолшыбай Минаның аулында қалады. Осы жолы Мина Дина-
дан жəне кейінірек ел арасындағы домбырашылардан көптеген күйлер үйреніп,
олардың шығу тарихы жайлы əңгімесін тыңдайды».
Мина Оразалиева – 1906 жылы Орал облысы, Нарын құмында кедей отбасын-
да дүниеге келген. Минаның өнерге жастайынан қызығушылығын байқаған əкесі
сегіз жасқа толған шағында Қарабала деген ауылындағы етікшіге домбыра жасат-
тырып береді.
1964 жылы Мина апай – Құрманғазының «Кішкентай демалыс», «Ақсақ құла»,
«Қапы», «Қош, аман бол» күйлерін, Ұлбосынның «Ақжібек», Бірəлінің «Жетім
бала», Алтынның «Қос алқа» күйлерін орындап, тарихын айтып берді» [2, 288 б.].
Барша Хасенова (1906-1938) – күйші, домбырашы. Күйшінің «Ақ ілме»,
«Ақжелең», «Айнам қалды» күйлері бар. Жеткізушілер: Зəмзəм Есжанова, Ахмеди-
яр Көшалиев.
Зəмзəм Есжанова (1913-1993) – Атырау облысының Махамбет ауданында
дүниеге келген. Күйші қыз Құрманғазы мен Динаның, тағы басқа күйшілердің
мұраларын, атап айтсақ, Құрманғазының «Қызыл қайың серпер», Ақбикештің
«Айнам қалды», Есжанның «Қош, аман бол, Ақбикеш» күйлерін жеткізуші. Қыз-
келіншектердің арасынан Динаның ізін басып, күй шығарумен айналысқан Зəмзəм
апайдың – «Каспий толқыны», «Ақ Жайық», «Шашу», «Шаттық» деген сəтті шыққан
терең ойлы күйлері бар [6, 124б.].
Жұмағыз Дүсіпова – 1914 жылы Махамбет ауданы, Бақсай селосында туған.
Күйшілігі мен əншілігі қатар өнерпаз анамыздың репертуарында Құрманғазы,
Дина, Мөңке, халық күйлері жəне дəстүр-салт жырлармен қоса қара өлеңдерде
болған. 1939 жылы Мəскеудегі онкүндікте, 1957 жылы фестивальда I-орын алған.
Бəтіш Дəненова – 1920 жылы Атырау облысы, Қызылқоға ауданында туған.
Құрманғазы, Дина, Есбай күйлерін жеткізуші. Негізінен Есбай күйлерін орындаған,
соның ішінде, «Кербез қыздың жүрісі-ай», «Түйдек Ақжелең», «Шалқыма»
күйлерінің орындаушысы.
Əсима Ізмұхамбетова (1926-2007) қазіргі Атырау облысы, Құрманғазы ауда-
нында дүниеге келген. Алғаш домбыраны əкесінің құрдасы–Баһу Ниязғалиұлынан
үйренеді. Атақты Мақаш күйшінің «Байжұма», Мүсірəлінің «Ақжелең» т.б. күйлерін
сол кісіден үйреніп, бізге жеткізген. Күйшінің орындауындағы Құрманғазының
«Қарт жігер», «Көк ала ат» күйлері нотаға түсті [6:125б;].
Бақыт Қарабалина(1937-1991) – Атырау облысы, Құрманғазы ауданында
дүниеге келген. Жастайынан домбырасын серік еткен ол, халық арасында екінші
Дина атанды. Талантты күйші 1965 жылы Алматы мемлекеттік консерваториясын
үздік бітіріп, кейін аталған оқу орнында ұстаздық етіп, шəкірттеріне күй өнерінің
қыр-сырын үйретті. Ұлы ұстазы Дина Нұрпейісова туралы түсірілген екі сериялы
көркем фильмде басты рөл – Дина бейнесін сомдады.Күйші – өзіндік қолтаңбасын
аңғартатын əсем күйлерден тұратын 7 күй табақтың авторы [6, 124б.].
Роза Айдарбаева – 1952 жылы Маңғыстау ауданындағы Тұщыбек аулында
дүниеге келген. Əкесі Тайман Маңғыстау өңіріне белгілі домбырашы, «Сағыныш»
күйінің авторы. 1970 жылы Атыраудағы музыка училищесін Ғизат Əдепқалидан,
Алматы мемлекеттік консерваториясын Құбыш Мұхитовтан бітірген. Роза
Айдарбаеваның репертуарындағы Құрманғазы, Дəулеткерей, Есір, Құлшар, Ес-
бай, Өскенбай т.б күйші туындылары өз орындау ерекшелігімен есте калады. Ол
«Маңқыстау күйлері», «Ақжарма» нота кітаптарының құрастырушысы [6, 125б.].
Кəрима Сахарбаева – 1952 жылы Атырау облысының Махамбет ауданындағы
Бабан ауылында дүниеге келген. 1970 жылы мектепті бітірген соң, Атырау музы-
ка училищесіне окуға қабылданып, Тілеш Бəділов пен Боздақ Рзақановтардан
161
дəріс алады. 1975 жылы Алматы мемлекеттік консерваториясында Халидолла
Тастановтың класында оқиды. Кəрима Сахарбаеваның шəкірттері Құрманғазы,
Дəулеткерей, Дина атындағы байқаулардың лауреаттары атанды. «Желкілдеп
өскен жас құрақ», «Домбыра дастан», «Атырау əн-күй мұхиты», «Домбыра үйрену
əдістері» еңбектердің авторы.
Айгүл Үлкенбаева – 1962 жылы қазіргі Атырау облысының Тұщықұдық ауы-
лында дүниеге келген. 1972 жылы сегізінші класты бітірген соң, Алматы музыка
училищесіне домбыра аспабына Тілеш Бəділовтың класына қабылданды. 1981
жылы училищені бітірген соң, Алматы мемлекеттік консерваториясына Айтқали
Жайымовтың класында оқиды. Бірнеше халықаралық, республикалық деңгейдегі
конкурстардың иегері. Қазіргі таңда тəрбиелеген шəкірттері əр-түрлі конкурстардың
жүлдегерлері, сонымен қатар, республиканың түкпір-түкпірінде дəріс беруде.
Қорыта келе айтарымыз,орындаушылық өнердегі қыз-келіншектердің
жалпылай алғанда, сонымен қатар көрнекті өкілі болған Дина шешейдің ізін
жалғастырушылар бүгінгі күнде қатары көбейе түскен. Əзірге, жандарынан
күй шығарумен айналыспаса да, орындаушылық өнердің майын ішкен қыз –
келіншектерді атасақ, Сəния Ерғалиева, Шəрипа Жаменова, Баян Игілік, Сал-
танат Құдайбергенова, Жаңыл Файзуллина, Айгүл Батырхайырова, Динара
Нұрбаева, Сəбира Бибатырова. Бұл есімдер – қазіргі кезде Республиканың түкпір-
түкпірінде ұстаздық етсе, енді біреуі орындаушылық бағытта өнер көрсетуде.
Ал, Д.Нұрпейісованың 150-жылдығына орай ұйымдастырылған конкурстардың
жүлдегерлері Алина Əсел, Сақұпова Айнұр, Айтолқын Тоқтаған, Əпенова Асылай-
лар күйші қауымының бүгінгі ізбасарлары.
Еліміз тəуелсіздік алғалы, қазақ өнеріне мəн беріліп, көптеген халық орын-
даушылары, күйші, басқа да музыка саласының майталмандары туралы деректер
жарыққа шығып, оларды келешек ұрпаққа кеңінен насихаттау жолында біршама
істер тындырылды. Осы мақсатта жүзеге асатын дəстүрлі түрде өтіп тұратын кон-
курс, фестиваль тағы да басқа іс-шаралар өздерінің жаңа есімдерін танытып, өнерлі
елдің өрелі жастарын халыққа паш етті. Осы тұрғыда біздің күйші қыздарымыздың
жас буын өкілдері қазіргі уақытта орындаушылыққа мəн берсе, уақытпен келетін,
шығармашылық жолын сазгерлікпен ұштастырып, келешекте хат бетіне түсіріп,
қазақ халқының күйшілік өнеріне қосар үлестері зор болады деп сенеміз.
1. А.Жұбанов Ғасырлар пернесі. Алматы,2002.
2. Т.Мерғалиев Домбыра сазы. Алматы,1972.
3. Т.Мерғалиев, С.Бүркіт,О.Дүйсен Қазақ күйлерінің тарихы
4. А.Сейдімбек Қазақтың күй өнері. Астана,2002.
5. Қ.Ахмедияров пен Ғ.Ахмедияров Дина Əсем қоңыр. Алматы,1997.
6. А.Тоқтаған Күй – тəңірдің күбірі. Алматы,1996.
7. А.Тоқтаған, Г.Ұлтарахова, М.Əбуғазы Сүгір Қаратау шертпесі.Алматы,2006.
8. К.Сахарбаева Атырау əн-күй мұхиты. Алматы,2001.
9. Утегалиева С. Программа Этносольфеджио для студентов-домбристов факуль-
тета народной музыки. – Алматы, 2005.
10. Бахтыгалиева Д. Жанр Акжелен в инструментальной (домбровой) культуре
казахов. Алматы,2008.
162
ʊɧʇɸʒɸ-ʂʞɮɯʃɸ ʂʌʇɧ ɳʞʃɯ ɶɧʂɧʃɧʍɸ ʂʞɮɯʃɸɯʊ
Cʍʃɮʍɯɪɧ ɯˊʲ˘ʺ˕ˆˑʲ ɪˏʲʹˆːˆ˕˓ʵˑʲ
ɸˑ˖˘ˆ˘˙˘ ː˓ˑʶ˓ˏ˓ʵʺʹʺˑˆˮ, ʴ˙ʹʹ˓ˏ˓ʶˆˆ ˆ ˘ˆʴʺ˘˓ˏ˓ʶˆˆ
ʈˆʴˆ˕˖ˊ˓ʶ˓ ˓˘ʹʺˏʺˑˆˮ ʇ˓˖˖ˆˇ˖ˊ˓ˇ ʲˊʲʹʺːˆˆ ˑʲ˙ˊ,
˄ʲʵ. ʅ˘ʹʺˏ˓ː ˮ˄˩ˊ˓˄ˑʲˑˆˮ,
ʹ˓ˊ˘˓˕ ˟ˆˏ˓ˏ˓ʶˆˣʺ˖ˊˆˠ ˑʲ˙ˊ
ʅɩʅɶʃɧʕɯʃɸʠ ʂʅʇʑʅʁʅɫɸʕɯʈɼɸʒ ʝʁɯʂɯʃʊʅɪ ɫʅʇ
ɪ ʂʅʃɫʅʁʜʈɼɸʒ ʠɶʛɼɧʒ ɸ ɸʒ ʊʅʆʅʃɸʂɸʕɯʈɼɧʠ ɧɼʊɸɪʃʅʈʊʜ
В качестве основных морфологических элементов отдельной возвышенности
нами рассматриваются вершина или гребень горы, ее склоны и подножие. Безу-
словно, на процесс их номинации в монгольских языках, как и во многих других
языках мира, накладывались представления монголов о горе как человеке или жи-
вотном, свидетельствующие о том, что горы являлись духовно наиболее близким
компонентом окружающей их природы. Однако в данной работе не затрагивается
аспект антропоморфизации гор в орографической терминологии.
Для обозначения вершины, пика горы в монгольских языках используются
термины: монг. орой, бур. орой, калм. ора, орд. orö; мог. orei, даг. oаē, бао. xoro [1,
с. 1173] ‘вершина, верхушка; темя; крыша’; монг. оргил ‘вершина, пик’, бур. орьёл
‘острая вершина; заостренный’. По утверждению Г. Рамстедта, орой ~ орай ~ урай
‘макушка’, известное в большинстве кыпчакских языков, а также в якутском, заим-
ствовано из монгольских языков. Исследователь также приводит параллели в т.-ма.
языках: тунг., гольд. porro, ма. foron, ороч. хо (< horo), тунг. horru ‘вершина, макуш-
ка, верхушка; темя’ [2, c. 288]. Помимо Птунг. *pora-n ‘макушка, вершина; вихор’
к Пмонг. *horaj, *horgil ‘вершина, макушка’ даются в качестве параллелей Птюрк.
*цr- ‘подниматься; верх, наверху’ и Пяп. *pərə ‘верх (экипажа)’ [1, с. 1173]. В данных
терминах можно выделить образные корни *or/org ‘нечто остроконечное, торча-
щее’. Ср. бур. орхогор ‘громоздкий; приподнятый, возвышающийся’, монг. орсгор
‘выдающийся вперёд, торчащий’ и др.
В значении ‘верхушка’ функционирует монг. үзүүр ‘остриё, шпиц; верхушка,
верх, вершина; кончик, конец; оконечность, край, фланг’. Корни uĵ / ьĵ / оĵ / iĵ рекон-
струируются в следующих производных: монг. узуур ‘кончик; вершина, верхушка
(дерева)’; язгуур ‘корень, корешок; начало, основание’; озоор/ ёзоор ‘корень; сте-
бель’. По всей видимости, в приведенных лексемах значения ‘острие; стебель, вер-
хушка’ являются наиболее архаичными. В топонимии лексемы узуур / үзүүр чаще
всего выступают в значении ‘гора, вершина’: ср. Бугатын узуур ‘оленья вершина’,
Халзан узуур ‘голая, без растительности вершина’. Название села Хошун-Узур, рас-
положенного в Мухоршибирском районе Республики Бурятия, можно перевести
как ‘вершина мыса’, так и ‘оконечность мыса’. Примечательно, что в «Тайной исто-
рии монголов» лексема huĵaur использовалась в значении ‘устье; край’, например,
Qalqa-in Buyьr-naur-tur citququ huĵaur-а ‘у места впадения реки Халхи в озеро Буир’.
Ср. название села Oho үзүүр ‘Усть-Оса’ (Иркутская область). Также она встречает-
ся в значении ‘окраина, окрестность’: Qara-dal hujaur-a ‘в окрестностях Карадала’,
Buqdurma hujaur-a ‘в окрестностях Бухтурмы’.
Монг. гозон ‘пик; моноклинальный рельеф’ представляет собой результат суб-
стантивации прилагательного гозон, гозгор ‘торчащий, заостренный, поднимаю-
щийся вверх; высокий и худой’ (гозой- ‘стоять, торчать, подниматься, выпрямляться
вертикально’). Монг. шовх ‘остриё; остроконечная вершина горы, пик’ представляет
собой образную основу *љobq ‘нечто острое, остроконечное, коническое, конусообраз-
ное’, давшую шовхой- ‘выдаваться, торчать’, шовхгор ‘заострённый’. Бурятский термин
шобхолой ‘пик, вершина (горы)’ состоит из корня шобх и уменьшительного суффикса
163
-лой. Форма монг. шовгор ‘конус; пик горы, горная вершина’, перейдя в разряд суб-
стантивов, сохранила формант образного прилагательного. Термин шовх зафиксиро-
ван в 8 топонимах как главный компонент и 703 географических названиях Монголии
как зависимый. Среди них: Сонгинот уулын шовх ‘пик луковой горы’, Хөх нуурын
шовх ‘пик синего озера’; Гурван шовх уул ‘три остроконечных вершины’ и др.
Рассмотрим термин монг. түрүү ‘начало; голова’, уулын түрүү ‘вершина
горы’. Следует отметить, что в современных монгольских языках лексема редко ис-
пользуется в качестве орографического термина, чаще выступает в гидрографии.
По замечанию Э. Равдана, «словом түрүү обозначается начало или вершина чего-л.
Так монголы часто называют исток водного объекта и прилегающую к нему терри-
торию. Термин как главный компонент дважды используется в топонимии: Өвөр
мөсөн түрүү ‘южный ледяной исток’ (Дзабханский аймак) и Шавар түрүү ‘грязе-
вой источник’ (Хубсугульский аймак) [3, с. 192]. В «Тайной истории монголов» в
большинстве случаев переводится как ‘исток’ (Keluren-muren-o teriun ‘исток реки
Керулен’, gurban mured-un teriun ‘у истоков трёх рек’, Onan-no teruin-e ‘у истока
Онона’). И лишь в §193 термин используется в значении ‘холм’: Kanqarqan-o teriut-te
‘на холмах Канкаркана’, Qanqarqan-o teriun-ece ‘с холма Канкаркана’.
В среднемонгольском языке зафиксирована форма (ūlayin) hekin ‘вершина
горы’ [4, с. 372], хотя в современных языках лексема также ekin используется только
в гидрографии: ‘исток, начало (реки)’. Использование лексемы монг. туйл ‘конец,
предел; край, крайний пункт’ в орографическом значении ‘пик (горы)’ можно объ-
яснить тем, что в мировоззрении монгольских народов существует и совершенно
противоположный образ горной вершины – вершина воспринималась как недося-
гаемый предел, конец, естественное завершение горы.
Монг. таг ‘плато; плоская вершина горы’, уулын таг ‘горная вершина, уеди-
нённое место в горах’, бур. таг ‘высота, высокое место, плоская гора’. В монгольском
языке лексема таг обладает развитой полисемией, рассмотрим другие ее значения:
‘крышка’, ‘полка’, ‘кружочек, к которому прикреплена кисточка головного убора’.
Как видно, все представленные значения объединяются единым признаком ‘пло-
ский’, в связи с чем можно предположить, что в корне *taг воплощается образ ‘не-
что плоское, плосковерхое’ < ‘с плоской вершиной’. Установление этимологической
связи данной лексемы с одним из основных орографических терминов тюркских
языков да:ғ ‘гора, горы; горная цепь; холм, возвышенность, высота; хребет гор’ за-
труднительно. Хотя некоторыми исследователями предпринимались попытки со-
поставить этот термин с той или иной монгольской лексемой. «Архетип рассма-
триваемой лексемы А. М. Щербак восстанавливает в виде *тāг ‘гора’. М. Рясянен
сближает *тāг ‘гора’ с монг. *taji-ga ‘горный лес’. Г. Рамстедт сопоставлял калм. taG
‘дно (или крышка) деревянных сосудов (бочек и т.д.); вершина’. В. Котвич сближал
с тюрк. taг ‘гора’ монг. dabaгan ‘гора, перевал’, которое имеет прямую параллель в
тюркских языках» [5, с. 118–119].
В современных топонимах Монголии лексема используется 101 раз и, как прави-
ло, передает в целом признак ‘плосковерхий’, не указывая конкретно на вершину: Таг
даваа ‘плоский перевал’, Таг нуруу ‘плоский хребет’, Таг толгой ‘плоский холм’ и др.
Названия горы Байтог в Баяндаевском районе, села Улан-Байтог в Эхирит-Булагатском
районе Иркутской области производят от тюрк. бай ‘богатый’ и таг ‘гора’.
Таким образом, номинация вершины горы могла происходить с двух позиций:
при восприятии горы сверху вниз и при восприятии снизу вверх. В первом случае
возникли такие обозначения верхушки, как түрүү ‘голова’, эхин ‘начало’ и, по всей
видимости, все образные названия: гозон, шовх, шовгор, таг. Зрительное восприя-
тие горы снизу вверх обусловило появление таких терминов, как үзүүр ‘окраина’,
туйл ‘предел’.
164
Достарыңызбен бөлісу: |


ʊɧʇɸʒɸ-ʂʞɮɯʃɸ ʂʌʇɧ ɳʞʃɯ ɶɧʂɧʃɧʍɸ ʂʞɮɯʃɸɯʊ
Для обозначения крутых склонов используется термин монг. хэц ‘косогор;
склон, пологость, скат, покатость’, калм. кец, даг. keиi, дунс. qeиa ‘склон; покатость’. У
В. А. Казакевича представлен вариант хэцээ ‘группа холмов с однообразными остро-
конечными вершинами’ (Вост. Халха) [6, с. 27]. С данными значениями коррелирует
прилагательное хэцүү ‘трудный, требующий большого труда, усилий; опасный’. В
Этимологическом словаре Пмонг. *keиe ‘склон, откос; косой, пологий, крутой’ сопо-
ставляется с Птунг. *keиeri- ‘поворачиваться’, Птюрк. *Kaи- ‘косой’, Пяп. *kаntъa ‘угол’,
Пкор. *kəиh ‘сторона’ [1, с. 656]. Значение корня *keи ‘нечто наклонённое в сторону’
восстанавливается на основе бур. хэсы- ‘наклоняться (на сторону)’.
Чередование согласных / и позволяет выделить корень *ke ‘нечто наклон-
ное, покатое’ в монг. хэжүү ‘пропасть, боковая сторона; обрыв, бездна; наклонная
поверхность, покатость’. Указанный признак прослеживается в глаголе хэжи- ‘ехать,
проходить по крутому склону; идти по наклонной плоскости’, отсюда хэжүүр ‘тро-
па по крутому склону’. Корень *geи дал монг. гэчүүр ‘скат; обрыв; неровное место’.
По замечанию Ч. Догсурэна, данные лексемы называют пересечённые складки, рас-
положенные вдоль горного склона и представляющие трудности при ходьбе [7, с.
51]. Лексема хэжүү не представлена в роли детерминатива в топонимии Монголии,
однако встречается в составе сложных топонимов: Хэжүүгийн нуруу ‘хребет склона’,
Хэжүүгийн дөрөлж ‘увал косогора’, Хэжүүгийн даваа ‘наклонный перевал’, Хэжүү
шовх уул ‘остроконечная покатая гора’.
Твёрдорядный корень *qa дал монг. хажуу, бур. хажуу ‘бок, сторона, край;
склон горы, косогор’. По всей видимости, в данном случае мы имеем дело с раз-
витием переносного значения от хажуу ‘бок’. Ср. монгольские топонимы Дэрст ха-
жуу ‘ковыльный косогор’, Цагаан асгатын хажуу ‘косогор белой каменной россыпи’,
Ямаатын хажуу ‘козий косогор’. В 242 топонимах лексема выступает в качестве зави-
симого компонента (Хажуу эрэг, Хажуу хад, Хажуу хонхор), однако в ряде случаев
она имеет значение ‘неподалеку, рядом’ [3, с. 66].
Понятие ‘обрыв’ выражается с помощью термина монг. хийсвэр / хийс ‘обрыв,
круча, яр’, который, по всей видимости, образован от глагольной основы хийс- ‘па-
дать, слетать, сдуваться (ветром)’. Подобный мотив номинации наблюдается в си-
нонимичном термине монг. халил ‘крутой скат, обрыв, круча, крутизна, пропасть’
от глагола хали- ‘парить, взлетать, летать’. Возможно, эта лексема лежит в основе
названия байкальского мыса Хальтэ < халилтай ‘обрывистый, крутой’.
В формах монг. ганга ‘высокий берег; обрыв, яр’, бур. ганга ‘обрыв, высокий
берег; овраг; яр’, гангируу ‘обрыв; яр’ можно восстановить связь с монг. ан, калм.
аң ‘трещина, расщелина, щель, расселина’; монг. анаг ‘каньон; разлом, трещина,
щель’; монг. анга ‘щель, узкое отверстие’; калм. эңг ‘обрыв, яр’ и др. Данный термин
представлен в названиях ОТФ Ганга (Мухоршибирский район) и левого притока р.
Уда Гангата ‘с высокими берегами’ (Еравнинский район). Однако следует отметить,
что данные объекты могли быть названы и по произрастающему в окрестности, на
берегу реки растению ганга, ая-ганга ‘богородская трава, чабрец’. В западной Мон-
голии представлен термин гануу ‘теснина, седловина’, который функционирует в
составе названий: Хатуу гануу ‘крепкая теснина’, Хүйтэн гануу ‘холодная теснина’.
Также в монгольских языках представлен ряд терминов, использующихся для
номинации пологих склонов: монг. ташуу, ташир, ташлан ‘косогор, склон; бок, сто-
рона, покатость, отлогость’, бур. ташалан(г) ‘склон; косогор’, ташалуур ‘обрыв, скат;
ухабы’, калм. ташу ‘склон; косогор, откос; пологость; наклонная нора’. В Монголии
представлено пять оронимов с термином ташуу: Бага ташуу ‘малый склон’, Хөх та-
шуу ‘синий склон’ (3 ед.) и Хэц ташуу ‘крутой склон’. Лексема ташаа встречается
лишь в качестве зависимого компонента (Ташаа уул, Ташаа ухаа, Ташаа худаг, Та-
шаа толгой и др.). Возможно, термин ташир ‘склон’ лежит в основе названий сел Та-
165
шир, Ара-Ташир в Селенгинском районе Республике Бурятия. Ср. также названия
с. Ташагай в Селенгинском районе, Ташеланка в Заиграевском районе РБ.
Признак ‘ровный (о скате)’ отражен в монг. дөл ‘высокий и ровный скат, спуск
(горы); покатость, некрутой склон’; монг. дөлөөн ‘высокий и ровный скат, спуск
(горы); отлогий склон’, калм. дөлəн ‘ровный скат горы’. Бур. налюур ‘склон, пока-
тость; спуск’ представляет собой результат субстантивации прилагательного на-
люур ‘покатый, отлогий’. К данному термину авторы ТСЭБ возводят название села
Люры, расположенного в Баяндаевском районе Иркутской области [8, с. 97].
В языке ойратов западной Монголии функционирует лексема хэв (kew) ‘косо-
гор; подножие’. В халха-монгольском языке представлены производные от корня
*keb ‘покатый’: хэвий- ‘наклоняться’, хэвгий ‘покатость; покатый’, в бурятском – хэ-
бэд ‘склон, скат, сторона’. В топонимии представлены названия: Алтан гадасны хэв
‘склон полярной звезды’, Намаржааны хэв ‘косогор весеннего стойбища’ и др.
К корням *dab/deb/tab восходят термины монг. давцан, тавцан, дэвцэн ‘склон;
скат горы, уступ’, монг. дэвсэг ‘плато, терраса, уступ, склон, скат’. Форма давцан
имеет распространение в гоби, а дэвцэн – в западной Монголии [6, с. 18]. Термин
дэвсэг участвует в образовании 407 топонимов: Алтан дэвсэг ‘золотая терраса’, Ду-
гант дэвсэг ‘уступ с дуганом’, Харганат дэвсэг ‘склон, поросший караганой’ и пр.
В других монгольских языках подобных терминов нами не зафиксировано, однако
значения бур. табсан ‘низенький столик (перед божницей или для посуда); ступень-
ка, помост; ступень’ позволяют выделить в качестве основного признака терминов
признак ‘плоский’ (ср. бур. тэбхы- ‘быть ровным’), т.е. значение ‘уступ’ было пер-
вичным, ‘ступенчатый, террасированный склон’ – вторично. То же можно сказать и
о монг. тэгтэрэг ‘уст. отвес, скат, наклон, плоскогорье’, ср. кирг. тегтир ‘ровное место
в горах’. Значение корня *teg(t) ‘плоский’ сопоставимо с рассмотренным выше тер-
мином taг ‘плоская вершина горы’. Террасы на склонах горы именуют с помощью
термина монг. мөргөцөг ‘уступ (террасы)’ и ширээ ‘стол; ровный плоский участок
на склонах гор и хребтов’.
В данном пласте представлены также термины, связанные с процессом движе-
ния вверх и вниз по склону. Связь монг. өгсүүр, бур. үгсүүр, калм. өгсүр ‘постепенно
возвышающийся; подъём горы’ с глагольной основой өгс- ‘идти вверх; подниматься на
гору’ достаточно прочна и не затемнена словообразовательными, фонетическими и
другими модификациями. У В. А. Казакевича представлен термин монг. буур ‘склон;
скат; спуск горы возле самого подножия’ [6, с. 17], который, очевидно, происходит
от глагола буу- ‘спускаться’. Лексема монг. бойр ‘спуск, склон, скат горы’ представля-
ет собой фонетический вариант термина буур. Об этом свидетельствует параллель-
ное использование лексем буйр и буурь в значении ‘место, с которого перекочевали;
место на которое собираются кочевать; стойбище, стоянка’, которые также связаны
переносным значением глагола буу- ‘останавливаться, располагаться на жительство’.
В бурятском языке термин функционирует в форме боори ‘возвышенное место; под-
ножие горы’, боорихон ‘маленький склон’. Улус Боря в бассейне Голумети расположен
у крутого склона возвышенности, которая также называется Боря.
Для обозначения выступа горы в языке ойратов Синьцзяна используется тер-
мин торца ‘мыс, выступ горы’: уулиин торцада ‘у мыса горы’, который также со-
относится с глагольной основой тор- ‘натыкаться на что-л., задевать; спотыкаться,
зацепиться’. По всей видимости, на ровном склоне горы выступ рассматривается
как ‘нечто, за что можно зацепиться, обо что можно споткнуться’. В других мон-
гольских языках подобного термина нами не обнаружено.
В миропонимании кочевников существенным представляется противопостав-
ление южных и северных склонов в связи с особым сакральным статусом простран-
ственной оси юг – север: монг. өвөр ‘пазуха; южный склон, южная, внутренняя сто-
166
ʊɧʇɸʒɸ-ʂʞɮɯʃɸ ʂʌʇɧ ɳʞʃɯ ɶɧʂɧʃɧʍɸ ʂʞɮɯʃɸɯʊ
рона (горы)’ и монг. ар ‘задняя, теневая сторона горы; северный склон’. Термин ebur
участвует в образовании 57 монгольских топонимов: Дэвсэгийн өвөр ‘южный склон
плато’, Давааны өвөр ‘южный склон перевала’. Однако, по замечанию Э. Равдана, в
90 % случаев термин номинирует не отдельный склон, а весь объект, поскольку мон-
голы редко дают отдельное имя южному склону. В качестве указания на сторону
света он встречается 2364 раза [3, с. 50]. Также широко он представлен и в современ-
ной топонимии Бурятии: Хуцо-Убур ‘березовый южный склон’ (Окинский район),
Хундулун-Убэр ‘поперечный южный склон’ (Селенгинский район), Шугын-Убэр
‘южный склон рощи’ (Хоринский район).
Кроме того, в нашем материале зафиксированы бурятские термины: майла
‘прогалина; солнцепёк; южная сторона сопки, горы’ и маряан ‘южные, на солнцепёке,
склоны в Прибайкалье и Забайкалье, занятые своеобразной разнотравной раститель-
ностью, без леса’ (от бур. маряан ‘пёстрый; полосатый’). склоны южных и восточных
экспозиций в микроклиматическом отношении, главным образом в распределении
тепла и влаги, резко отличаются от склонов северной и западной экспозиций. Южные
сильно прогреваются, больше испаряют почвенную влагу, становясь более засушли-
выми, чем склоны противоположные. Все это отражается на почвах и растительном
покрове, определяет большую пестроту природных комплексов.
В монгольских языках подножие, подошва горы именуется с помощью лексе-
мы монг. ёроол, бур. оёор, калм. йорал, даг. xigōr, ж.-уйг. horūl ‘дно, днище; осно-
вание; глубь’, которая сопоставима с «нан., ульч., орок. пэрэг, нан., орок. пэрэл,
ма., нан. фэрэ, эвенк. hэрэ, эрэ, эвен. hэр, сол. эри ‘дно; днище; низ; основание,
фундамент’» [9, с. 69]. Бур. оёор выступает как основание не орографического, а ги-
дрографического объекта со значениями ‘дно, донышко, днище; глубина, глубь’: го-
лой оёор ‘дно реки’. В Бурятии функционируют следующие топонимы: село Оёр
(Джидинский район), урочище Ундэр-Оёр (бур. үндэр оёор) ‘высокое подножие
горы’ (Мухоршибирский район) и гора Оёр-Шана (бур. оёор шанаа) ‘подошва и
склон горы’ (Тункинский район). О размытости границ между подножием и на-
чалом склона свидетельствуют значения бур. боори ‘подножие горы’ и боорихон
‘маленький склон’.
В калмыцком языке лексема сүүр имеет не только основное значение ‘основание,
база, фундамент’, но и переносное: хадын сүүр ‘подошва скалы’. Примечательна фор-
ма в языке ойратов Синьцзяна: суу ‘подножие, основание (горы)’, которая, возможно,
возникла в результате выпадения конечного согласного р в лексеме суурь, равно как и
в термине ойр. Синьцз. өгсүү ‘подъём горы’. В халха-монгольском и бурятском языке
развитие значения происходило не в сфере орографии, а в сфере ойкографии: суурь
‘место, на котором можно жить, поселение; стан, помещение, жилище; гурт’. Та же
линия развития семантики в ойр. Синьцз. уңги ‘основание; подошва горы’.
Таким образом, монгольские языки располагают богатым спектром орогра-
фической лексики, номинирующей морфологические элементы отдельных возвы-
шенностей. Проведенный анализ терминов позволил в определенной степени вос-
становить образ, лежащий в основе внутренней формы и отображающий исходные
воззрения человека на мир.
Возможность привлечения топонимов позволяет исследовать орографические
термины в диахроническом аспекте, поскольку в топонимах зафиксированы не толь-
ко фонетико-морфологические особенности термина, но и география его распро-
странения. В силу особой устойчивости географических названий отражение в них
терминов свидетельствует об их древности, архаичности. Историко-географическая
характеристика объекта, который называет топоним с орографическим термином,
позволяет уточнить семантику этого термина и показать возможности его семанти-
ческого развития.
167
1. Starostin S. Etymological Dictionary of the Altaic Languages / S. Starostin, A. Dybo,
O. Mudrak (with assistance of Ilya Gruntov and Vladimir Glumov).–Leiden; Boston :
Brill, 2003.
2. Ramstedt G. J. Kalmukishes Wцrterbuch. Helsinki, 1935.
3. ʇʲʵʹʲˑ ʝ. Монгол орны газар нутгийн нэрзүй. Улаанбаатар, 2008.
4. ʆ˓˔˔ʺ ʃ. ʃ. Монгольский словарь Мукаддимат ал-Адаб.–Ч. I–II / Труды Инсти-
тута востоковедения [АН СССР], XIV.–М.-Л.: Изд-во Акад. наук СССР, 1938.
5. ʝ˘ˆː˓ˏ˓ʶˆˣʺ˖ˊˆˇ ˖ˏ˓ʵʲ˕˪ ˘˭˕ˊ˖ˊˆˠ ˮ˄˩ˊ˓ʵ. Общетюркские и межтюркские лек-
сические основы на буквы «В», «Г», «Д» / Автор словарных статей Э. В. Севортян. М.
: Наука, 1980.
6. ɼʲ˄ʲˊʺʵˆˣ ɪ. ɧ. Современная монгольская топонимика. Л.: АН СССР, 1934.
7. ɮ˓ʶ˖˙˕˫ˑ, ʕ. Оронимические термины в современном монгольском языке //
Монгольский лингвистический сборник. М., 1985.–С. 48–53.
8. ʊ˓˔˓ˑˆːˆˣʺ˖ˊˆˇ ˖ˏ˓ʵʲ˕˪ ˫˘ˑˆˣʺ˖ˊ˓ˇ ɩ˙˕ˮ˘ˆˆ / Сост. И. А. Дамбуев, Ю. Ф. Ман-
жуева, А. В. Ринчинова. Улан-Удэ, 2007.
9. ʔˆˑˢˆ˙˖ ɪ.ɸ. Этимологии алтайских лексем с анлаутными глухими придыха-
тельными смычными губно-губным п и заднеязычным к // Алтайские этимологии:
сб. науч. тр. М. : Наука, 1984. С. 17–129.
168
ʊɧʇɸʒɸ-ʂʞɮɯʃɸ ʂʌʇɧ ɳʞʃɯ ɶɧʂɧʃɧʍɸ ʂʞɮɯʃɸɯʊ
ɩɧɩɧʠʇʅɪ ɫʲˇʴ˙ˏˏʲ ɩʲˏˏ˩ʺʵˆˣ
ɸˑ˖˘ˆ˘˙˘ ʵ˓˖˘˓ˊ˓ʵʺʹʺˑˆˮ ɧʃ ʇʍ˄
˖˘ʲ˕˦ˆˇ ˑʲ˙ˣˑ˩ˇ ˖˓˘˕˙ʹˑˆˊ
ˊʲˑʹˆʹʲ˘ ˆ˖˘˓˕ˆˣʺ˖ˊˆˠ ˑʲ˙ˊ
ɼʍɩɧʊɸʃ ɧˑʹ˕ʺˇ ɪˆˊ˘˓˕˓ʵˆˣ
ɸˑ˖˘ˆ˘˙˘ ʵ˓˖˘˓ˊ˓ʵʺʹʺˑˆˮ ɧʃ ʇʍ˄
ːˏʲʹ˦ˆˇ ˑʲ˙ˣˑ˩ˇ ˖˓˘˕˙ʹˑˆˊ
ɮʇɯɪʃɯʊʟʇɼʈɼɸɯ ʊʅʆʅʃɸʂʛ
ʕɧʕʈɼʅɫʅ (ʊɧʘɼɯʃʊʈɼʅɫʅ) ʅɧɶɸʈɧ
Чачский (Ташкентский) оазис, основную территорию которого составляют до-
лины рек Чирчик и Ахангаран, благодаря своему географическому рассположению
являлся регионом, где происходили активные взаимоотношения между оседло-
земледельческими и кочевыми скотоводческими этносами. Эта характерная осо-
бенность оазиса являлась фактором того, что он занимал важное место в истории
народов Центральной Азии.
Как известно топонимы имеет важное значение для внесения ясности в некото-
рые вопросы, связанные с этническими процессами. Особенно это характерно для
дописьменного периода истории. Так как крупные топонимы имеют тенденцию к
сохранению, даже если население на территории, где распространен топоним, в
этническом отношении изменяется. Это в свою очередь позволяет, выявив топони-
мические слои, определить территорию распространения того или иного этноса на
определенных исторических этапах. Сведения относительно топонимов Чачского
оазиса эпохи древности и раннего средневековья в основном сохранились в китай-
ских и арабо-персидских источниках. Некоторые сведения по этому поводу заняли
место в источниках на согдийском и других языках.
Имеется ряд исследований, в которых в той или иной степени рассматрива-
лась топонимия оазиса. Среди них особо выделяются труды В.В. Бартольда, М.Е.
Массона, Х. Хасанова и С. Караева. Особого внимания заслуживают исследования
археолога Ю.Ф. Бурякова, в которых исследователь дает локализацию ряда древних
и раннесредневековых городов и селений Чача. Среди исследований последних лет,
касающихся топонимов Чача, следует отметить труды А. Мухаммеджанова, Ш. Ка-
малиддина и др., в которых дана научная интерпретация ряда топонимов.
Изучение топонимов Чачского оазиса показывает, что их значительную часть
составляют тюркские названия, которые исходя из словообразования можно раз-
делить на чисто тюркские, тюрко-согдийские и согдийско-тюркские. Вместе с тем,
весомую часть топонимов оазиса эпохи средневековья составляют согдийские топо-
нимы, которые были исследованы П.Б. Лурье.
Таким образом, к древнетюркским топонимам Чачского оазиса можно отне-
сти следйющие:
Чач. Одно из самых древних Ташкентского оазиса. Как известно, название
Ташкентского оазиса в китайских источниках V века н.э. встречается в форме «Ши-
го», что означает «каменное государство». Исходя из этого, Э. Шаванн приходит к
выводу, что данный топоним связан с тюркским словом таш «камень»[66, P.140]. С
мнением о связи китайского термина Ши и значения «камень» соглашаются такие
исследователи, как E. Пуллейблэнк, A. Аальто, К.E. Босворт и др. [80, P.246-248; 65].
Не отрицает мнения Шаванна, что китайский термин являлся калькой, и М. Ком-
паретти [67, C. 180]. Однако другая группа ученых считает неприемлемым тожде-
ство терминов Чач – Ши («камень») – др. тюрк. таш (K. Ширатори, Й. Маркварт [75,
169
Р.154-155, n.49; 82, Р.132]), основываясь на факте, что китайцы культуру Ташкент-
ского оазиса считали согдийской, т.е. восточно-иранской. До настоящего времени
исследователями не прослежена этимологическая связь термина Чач со значением
«камень» не только в согдийском, но и в других языках иранской группы. Несмотря
на это, до сих пор в литературе встречается мнение, что якобы имеется генетическое
родство этого термина со значением «гора» и «камень» на местном (согдийском)
языке [40, С. 25, 52, 56].
Напротив, в западной историко-лингвистической литературе чаще встре-
чается мнение о происхождении названия Чач от одноименного прототюркского
термина, означающего «камень». В. Бангом предложено, что слово čaš восходит к
тюркскому taš через дистанционную (удаленную) ассимиляцию, и он ссылается на
чувашское t’šul<*čaš сти гунно-булгарских и восточнотюркских языков, О. Прицак реконструирует за-
фиксированное в китайских хрониках слово čе-šе, относящееся к языку сюнну и
означающее «камень» (по Вэй-шу), как *ča[l]č. Таким образом, древнейшая форма
<*čalč в прототюркском языке видоизменилась в чувашском на слово čul, а в других
тюркских – на taš “камень”[79, S.509]. Аналогичную лингвистическую трансформа-
цию можно наблюдать и на примере прототюркского слова *balč>bal/bač>baš в зна-
чении «голова»[47, С.30].
Следует отметить, что для реконструкции слова *čalč, на наш взгляд, надо по-
лагать наличие пратюркского диалекта булгарского типа, для которого как и для
последнего была характерной палатализация зубных согласных, напр.*tiaλ > *čal >
čol [21, C.47], при этом данное слово еще осложнено суффиксом -č, и соответственно
пратюркское сочетание –λč получило в последующих не булгарских тюркских язы-
ках языках-потомках стандартное развитие –λč > š [47, С.30].
Некоторые исследователи из Узбекистана видят в термине Чач связь с древ-
нетюркским čäč/čеč в значении «бирюза, бирюзовый камень». Так, если Г. Бабаяров
основывается на древнетюркских (т.н. уйгурских) документах IХ-Х вв. и сведениях
«Дивану лугатит-тюрк» Махмуда Кашгари, где слово чэч/чäш встречается в значе-
нии «драгоценный камень, бирюза»[10, Б.123-124], то Ю.Ф. Буряков приводит факты
об открытии крупнейшего бирюзового рудника Унгурликан в южной подобласти
Чача – Илаке, разработка которого началась «...по крайней мере с первой половины
I тыс. н.э.»[16, C.8-9]. Он считает, что драгоценный камень сэ-сэ, производимый на
большой горе к юго-востоку от столицы Чача (Танская хроника) и переданный Н.Я.
Бичуриным как «жемчужный камень», на самом деле был «бирюзой». Обобщая ма-
териалы геолого-археологического изучения Чача и сведения средневековых пись-
менных источников, информирующих о том, что бирюза Илакского рудника высоко
ценилась ювелирами на восточных рынках (по Бируни), Ю.Ф. Буряков предлагает
рассматривать название владения Чач не как «Каменная крепость», а как «драгоцен-
ный камень». Это мнение имеет своих сторонников [2, С.18,101]. Более того, Ю.Ф.
Буряков предполагает, что активное горнорудное производство с добычей бирюзы
в период развития Каунчинской культуры (III-II вв. до н.э. – IV-V вв. н.э.), вероятно,
дало имя государству от древнетюрк. Чач – čе-čе [17, C.63].
Исходя из вышеизложенного, можно предположить, что китайцы все-таки
калькировали название этого оазиса (Ши), где «камень» являлся производным сло-
вом. В свое время К. Шаниязов также отмечал, что более раннее китайское название
Ташкентского оазиса в форме Юени/Юйни/Юни (Цян Хан шу, 206 г. до н.э – 25 гг.
по Бичурину) означало «камень», с корнем «юй», которое использовалось по отно-
шению к таким драгоценным камням, как нефрит, яшма и т.д. [55, Б.43-44], хотя это
еще требует своего подтверждения.
170
ʊɧʇɸʒɸ-ʂʞɮɯʃɸ ʂʌʇɧ ɳʞʃɯ ɶɧʂɧʃɧʍɸ ʂʞɮɯʃɸɯʊ
По-видимому, китайские летописи, с одной стороны, переводили (т.е. каль-
кировали) местное название оазиса Чач на китайский язык (Юни, Ши), а с другой,
иногда старались передать его фонетически (Чжэ-чжи/Чжэ-чжэ/Чжэ-ши /Чжэ-
цзе) [53, C.118-119]. Здесь заслуживает внимания то, что даже при фонетическом
подражании в китайских летописях в первой части названия «чжэ» использовался
составной иероглиф, в составе которого имеется иероглиф со смысловой нагрузкой
«камень, каменный, имеющий отношение к камню»[13, С. 426 (1788)]. Уместно от-
метить, что по мнению некоторых исследователей, топоним Кангюй китайских ис-
точников, являвшийся древнейшим известным государством Ташкентского оазиса
и территориальным преемником которого является топоним Ши, производится от
слова kak, что в переводе с тохарского также означает «камень»
¹ .
В отличие от китайских хроник, название области, более близкое в фонетиче-
ском отношении к местному названию (Чач), передается источниками, написанны-
ми на других языках. Оно упоминается как Кух-и Чач (Горы Чача) в победоносной
надписи сасанидского шаха Шапура I (262 г. н.э.), высеченной на Каабе Зороастра, а
также на монетах, выпущенных правителем т.н. Кангюя в III-IV вв. и в надписи, на-
несенной на серебряном блюде IV в. в форме c’c’n n’pc [33. C.171]. Топоним Чач за-
фиксирован также в так называемых тюрко-согдийских монетах VI–VIII вв. – c’cynk,
а также в древнетюркской рунической надписи, нанесенной на керамическом сосу-
де VI–VIII вв., найденном на городище Канка – čač [15, C.11]. В источниках исламско-
го времени топоним Чач передается в форме Шаш/Джадж/Чач.
Сравнительно недавно, на поселение Культобе в долине реки Арысь (Чим-
кентская область) открыты согдийские надписи, имеющие немаловажное значение
в реконструкции истории Чача. В частности, здесь встречается выражение c’c’nn’pc
«Чачская община/народ/страна», прочитанное Н. Симсом-Вильямсом и Ф. Грене.
Надпись датируется II веком н.э. и является наиболее ранним упоминанием Чача в
письменных памятниках [81, P.16-17].
Несколько иную интерпретацию слова c’c’n, встречаемого на монетах, вы-
пущенных Чачскими правителями в III–IV вв., в надписи, нанесенной на серебря-
ном блюде IV в., и в надписях на кирпичах из Культобе того же времени дает Э.В.
Ртвеладзе, рассматривая его как «...полное древнее название данной области...». Он
справедливо обосновывает это тем, что древнеиранский суффикс -аn в слове c’c’n
устойчиво и без всяких изменений повторяется в вышеприведенных источниках,
но, к сожалению, им не приводится этимологическая интерпретация [43, C.68-69].
Однако, исходя из этого, он предполагает, что имело место существование топони-
ма Чачан, а не Чач. Для обоснования новой версии топонима Э.В. Ртвеладзе приво-
дит прочтенную им форму c’c’nynk, употребленную на монетах VIII века, которая,
по его мнению, образована путем «...присоединения суффикса ynk = ’n’k’ к топони-
му «chachan», а не к топониму «c’c» [43, C.69]. Думается, что такая интерпретация
не совсем корректна, так как форма c’c’nynk на доисламских монетах и согдийских
документах не встречается, но известна в форме c’cynk [45, C.82-83; 54; 4]. К тому же,
употребление топонима Чач в различных источниках (Чжэ-чжэ – кит.; Кух-и Чач,
Чачстан (орфогр. š’šstan ) – ср.иран.; с’c(w), c’c(+ynk) – согд.; čаč – др. тюрк.; Шаш –
араб.; Чадж/Джадж/Шаш – перс.; Чач/Шаш – чагат.), на наш взгляд, исключает воз-
можность существования топонима Чачан.
Наряду со многими исследователями мы также считаем, что словосочетание
c’cynk (коренная основа c’c + согдийский суффикс -ynk) является относительным
прилагательным, буквально переводимым как «чачский». Согдийский суффикс, об-
¹ В так называемом «тохарском» языке (диалект А) слово ka k (ka ka) означает «камень».
171
разующий прилагательное и посессивное значение, встречается в следующих фор-
мах: -’n, -’nу, -ynk, -’nk, -’nyk, -nyk, -nk [34, С.270; 24, P.211]. Таким образом, словосо-
четание с’с’n состоит из двух частей: коренной основы c’c и суффикса -’n и означает
«чачский» [81, Р.97].
С иной интерпретацией, предлагаемой А. Ходжаевым, опубликовавшим не-
сколько работ по этимологии наименования Чач, также нельзя согласиться. Так, он
считает, что Ши в китайских летописях было местным названием Шаш, а Чжэчжи,
Чжэчжэ, Чжэши относилось к названию Чач, так как они обозначались разными
иероглифами. Отсюда он делает вывод, что топоним «...Шаш (Ши) был названием
государства, а Чач – названием столичного города» и поэтому «...путать название
государства и название столичного города ... будет не совсем точно» [53, C.118]. Если
предположить, что автор прав, возникает вопрос, почему в различных источниках
название государства передается в форме Чач. Форма Шаш встречается только в
средневековых мусульманских источниках. Здесь уместно отметить, что слово Чач
передается в форме Шаш, так как в арабском языке не имеется звука «ч», и обычно
в иноязычных словах в большинстве случаев он передается через букву «ш» (шин),
а иногда через «дж» (джим) или «с» (сад). Поэтому многие исследователи пришли
к выводу, что фонетическая трансформация Чач – Шаш образовалась в результате
особенностей арабского языка, где для написания слова Чач использовалась соглас-
ная буква «ш» (шин) [39, С.26].
Предлагаемая нами версия этимологической интерпретации топонима Чач,
производимая из прототюркского čаč (камень), позволяет пересмотреть ряд вопро-
сов этнической истории Ташкентского оазиса. Упоминание этого термина в древних
письменных источниках в качестве топонима уже начиная со II в. н.э., возможно,
свидетельствует о наличии прототюркских этнических элементов в рассматривае-
мый период в данной историко-культурной области. При следует отметить мнение
А.В. Дыбо относительно распада пратюркского языка и отделения булгарской вет-
ви от общетюркской, соответствующий узел которого на глоттохронологическом
дереве датируется около 100 – 0 г. до н.э., и связывается ей с миграцией части сюнну
из Западной Монголии на запад, через Северный Синьцзян в Южный Казахстан, на
Сырдарью в 56 г. до н.э [ 21, С.66, 75].
Как было отмечено выше, слово čаč в значении «камень» происходит от про-
тотюркского ча[л]ч, которое перешло в виде чал и чач в разные группы прототюрк-
ских племен. Так, если в аналогичном значении в современном чувашском языке
сохранилась форма чул/чол, то в языках карлукской, огузской, кыпчакской и др.
групп данный термин приобрел форму таш «камень». Форма чäч/чäш в значении
«бирюзовый камень» встречается в древнетюркских письменных источниках: чäч
– в текстах на древнеуйгурском письме [20, С. 143], чäш/чаш – в «Дивану лугатит
тюрк» Махмуда Кашгари [29, Б.63, 83]. При этом надо отметить, что у современных
сарыг-югуров чес (jеs) – это «большая зеленая (нефритовая, бирюзовая) бусинка в
четках»[48, С.177].
В письменных источниках форма чач используется только до определенного
времени (VII–VIII вв. н.э.), а позже встречается в виде таш (начиная с эпохи Бируни
- Х века н.э.). Исходя из этого, можно предположить, что переход от формы чач к
таш, возможно, был связан с появлением в Ташкентском оазисе новых этнических
групп, говорящих на других диалектах древнетюркского языка. Это вполне прием-
лемо, если учесть вышеупомянутое мнение А.В. Дыбо, согласно которому в I в. до
н.э. на Сырдарью переселилась первая, отделившаяся от пратюркского языка груп-
па сюнну с языком булгарского типа, то соответственно, последующие группы тюр-
ков, переселившиеся сюда позднее имели язык с общетюркскими особенностями,
172
ʊɧʇɸʒɸ-ʂʞɮɯʃɸ ʂʌʇɧ ɳʞʃɯ ɶɧʂɧʃɧʍɸ ʂʞɮɯʃɸɯʊ
присущими языкам карлукской, огузской, кыпчакской групп и т.д. Употребление
прототюркского термина Чач в качестве топонима Ташкентского оазиса позволяет
рассматривать данный регион как место обитания прототюркских племен в первых
веках нашей эры.
По китайским источникам известно, что в III-II вв. до н.э. – III веке н.э. в среднем
бассейне Сырдарьи существовало государство Кангюй. По поводу этнической при-
надлежности и языка населения Кангюя среди исследователей существуют разно-
гласия. Так, одна группа ученых считает язык кангюйцев тохарским, вторая – одним
из восточноиранских языков, которые принадлежат к индоевропейской языковой
семье, третья группа полагает, что кангюйцы говорили на прототюркском языке,
а четвертая группа считает, что кангюйцы подвергались интенсивной тюркизации
начиная с первых веков н.э. [55, Б. 8-25]. По мнению некоторых исследователей,
Кангюй в период наивысшего расцвета предстает в виде тюркского государства [37,
С.201; 50, Б.23].
Допуская сосуществование племен различной этнической и языковой принад-
лежности в этом регионе в рассматриваемый период, мы считаем, что термин Чач в
значении «камень» начал распространяться с миграцией племен сюнну в последних
веках первого тысячелетия до н.э. Китайские источники информируют, что сюнну
первоначально распространили свое господство на Кангюй в III-II вв. до н.э., однако
после поражения в борьбе с Китаем были вынуждены просить убежище в Кангюе,
являвшимся в то время их союзником [11, С.93]. По-видимому, именно в это время,
т.е. с массовым переселением сюнну из северо-восточных районов Центральной Азии
в Семиречье и Средний бассейн Сырдарьи, широко распространяется термин Чач
в значении «камень/бирюзовый камень» применительно к названию Ташкентского
оазиса, а также и для других мелких топонимов Средней Азии
² . Возможно, прото-
тюркское слово «чач» было калькировано от слова «канк/канг» (*kâńk), происхожде-
ние которого выведено из тохарского А-языка исследователем Г.У. Бэйли, что означало
«камень» или, как считает Е. Герцфельд, «...какую-то породу камня» [63, P.195]. Тради-
ция названия Ташкентского оазиса со смысловой нагрузкой «камень = драгоценный
камень = бирюзовый камень» (Канг, Чач, Таш[кент]) подтверждается также китайски-
ми источниками (Юе-ни, Чже-чжи/Чжэ-чжэ, Ши) начиная со II в. до н.э.
ʊʲ˦ˊʺˑ˘. Данный топоним начал упоминаться в источниках начиная с ХI в.,
однако вопрос о том, когда он появился и с какими историческими реалиями это
было связано, до сих пор остается открытым. Французский исследователь Э. Шаванн,
исходя из того, что название Ташкентского оазиса в китайских источниках V в. встре-
чается в форме «Ши-го», что означает «каменное государство», приходит к выводу, что
данный топоним связан с тюркским названием оазиса – Ташкентом [66, Р.140]. Несмо-
тря на это, некоторые исследователи по разному интепретируют название Ташкент,
даже считая, что он не связан с тюркским словом “таш” – “камень” [56, Б.132].
Здесь уместно отметить, что до сих пор не утратили своей ценности сведения
таких великих мыслителей средневековья, как Абу Райхан Беруни (973-1048) и Мах-
муд Кашгари (1008-1105), которые зафиксировали название Ташкента в близкой к
сегодня фонетической форме.
Так Беруни в своих произведениях “Индия” и “Канон Масу‘да” приводит сле-
дующие ценные сведения о Ташкенте:
«... а названия изменяются быстро, когда-либо местностью овладевают ино-
племенники с чуждым языком. Их органы речи часто коверкают названия, и в та-
ком виде они переносят их в свой язык, как это в обычае греков. Разве ты не видишь,
² Кан-и Чач (горы Гиссар), Джаджруд – Чачруд (в средневековом Кеше), Чач/Чачи (этноним и топоним в
Сев. Индии).
173
что “Шаш” взято из названия этого города на тюркском, а именно Ташканд, то есть
“Каменное селение”; и тожно также в книге “Джаография” он называется “Камен-
ной башней” [8, С. 271];
“Бинкат, столица аш-Шаша; по тюркски: “Ташканд”, а по-гречески “Каменная
башня”[9, C.471].
Важно то, что Беруни приводит название Ташкента в качестве образца, когда
он останавливается на названиях населенных пунктов, городов и других географи-
ческих объектах Индии, выражая свое мнение относительно их лексического значе-
ния и происхождения. При этом он без сомнения интерпретирует его как чисто
тюркское.
Почти схожее сведение относительно названия Ташкента приводит и совре-
менник Беруни Махмуд Кашгари в своем произведении “Диван Лугат ат-Турк”:
“Ташкан – [другое] название аш-Шаш. Это родной город Абу Бакра ал-Каффала
аш-Шаши, основа [этого названия] – Ташканд «город из камня»”.
“Доказательством, что весь Ма-вара’-ан-нахр на восток от Байканда относится
к тюркским владениям, является то, что города Самарканд – Самизканд, Шаш –
Ташканд, Узканд, Тунканд все они являются тюркскими. Канд – это “город” у тю-
рок” [38, С.413, 857; 30, Б. 64; 68, S. 483-487].
Схожесть между вышеупомянутыми сведениями поразительна, как будто они
взяты из одного источника. Сходство между сведениями Беруни и Кашгари наблюда-
ется не только на примере Ташкента, но и на примере Самарканда, который трактует-
ся как тюркский Семизкенд – “Тучный город”. Возможно, данные сведения непосред-
ственно не связаны с названиями городов на их раннем этапе, но наличие подобных
сведений говорить, о том, что в то время имелась подобная традиция трактовки на-
званий данных городов таким образом. Это свидетельствует о том, что на том этапе
значительную часть населения региона составляли тюркоязычные этносы.
Несмотря на отсутствие прямых указаний в «Диван Лугат ат-Турк», боль-
шинство исследователей считают, что Кашгари заимствовал свои сведения у своего
старшего современника Беруни, который был старше него на 35 лет [60, Б.70-74; 31; 18б
С.194]. Следует отметить, что хотя это мнение кажется обоснованным, но не исклю-
чено, что данные сведения отражали исторические реалии своего времени. Как из-
вестно, именно в период деятельности Беруни и Кашгари в Центральной Азии власть
переход в руки таких тюркских династий, Караханиды, Газневиды и Сельджукиды.
Однако, это не говорит о том, что сведения об упомянутых городах появились именно
в ту эпоху. Потому что, формирование топонима занимает определенное время, и он
появляется намного раньше его фиксации в письменных источниках. К тому же, как
отмечалось выше, Ташкент за пятьсот лет до эпохи Беруни и Кашгари упоминался в
китайских хрониках, как Ши “камень”, а местных источниках почти за тысячу лет до
этого под названием Чач “бирюза, драгоценный камень” [36, С.203 205].
Следует также остановиться также еще на одном вопросе, непосредственно
связанном со словом Ташкент. Название оазиса в арабском оригинале “Диван Лу-
гат ат-Турк” зафиксировано в форме Tаркан (
ɀǜȼżɀǍȼů), которую большинство исследо-
вателей рассматривали в качестве одного из названий Ташкента и предлагали для
него различные этимологии. Турецкий исследователь Б. Аталай, издавший первым
«Диван» в переводе на турецкий язык, приводит его в форме Terken [68, S.443], а в
узбекском переводе С. Муталлибова в форме Тäркäн [28, Б.414]. Исследователи, ко-
³ академик А. Мухаммаджанов в своей последней монографии, посвященной истории Ташкента, пишет,
что согласно сведениям Махмуда Кашгари в то время Ташкент именовался как “Таркан” и имел значение
город на берегу “Текущей воды”, что являлось указание на его расположение на берегу каналов Калькавуз
и Анхар [41, Б.104]. Однако, приведенные нами аргументы показывают ошибочность данного мнения.
174
ʊɧʇɸʒɸ-ʂʞɮɯʃɸ ʂʌʇɧ ɳʞʃɯ ɶɧʂɧʃɧʍɸ ʂʞɮɯʃɸɯʊ
торые в основном пользовались этими переводами, по-разному интерпретировали
термин Таркан³ , но никто из них не дал надежной этимологии.
В английском переводе «Диван»а, изданном в 1984 году американским иссле-
дователем Робертом Данкофф, были исправлены ряд ошибок, допущенные в турец-
ком и узбекском издании, в частности термин Таркан был исправлен на TAŠKAN
– Taškän [74, Р.333]. В русском переводе «Диван»а, выполненном З.-А. М. Ауэзовой
и изданном в 2005 году, данный топоним также приведен в форме Taшкан ((
ǜ ȼƳƪȼů
38], С.413(2557)]. Но к сожалению ряд исследователей, неосведомленные об этих из-
даниях, продолжают издавать свои труды по этимологии термина Таркан [26, С.82;
27, С.47; 56, Б.132; 41, Б.104]. Мы согласны с вышеупомянутыми исследователями в
опросе о том, что термин Tarkan следует восстанавливать в форме Taškän. Однако,
на наш взгляд, это сделано немного некорректно. Этот термин в арабском оригина-
ле произведения зафиксирован в форме
ɀǜȼżɀǍȼů и мы считаем что его следует восстанав-
ливать не в форме
ǜ ȼƳƪȼů‚ а в форме ɀǜȼżɀǼȼů – Tažkän, так как превращение буквы š (шин)
в букву r (ра) в результате опущения трех точек сверху очень спорно. Скорее всего,
мы имеем здесь дело с опиской, когда переписчик, переписывая слово Täžkän, про-
пустил три точки над буквой ž (же), которая автоматически превратилась в букву r
(ра) и таким образом данное слово приняло форму Tarkan. Учитывая, что звук ž (ж)
по существу является звонким вариантом звука š (ш), для термина Taškent вполне не
исключается наличие фонетических вариантов Täžkän, Täškän. К тому же, местное
городское население современного Ташкента, которое говорить на своем отдельном
диалекте, название города произносить также близко к вышеупомянутым формам,
как Tåškän. При этом следует учитывать, что «Диван»е Кашгари звук ž (
ɉ) в качестве
присущего тюркским языкам согласного встречается в некоторых словах [68, S.55,
71, 99, 127, 130].
ɸˏʲˊ – средневековое название реки Ахангаран и ее долины, а также один из
топонимов, использовавшийся для значительной части Ташкентского оазиса вплоть
до монгольского завоевания региона. Считается, что данный топоним впервые на-
чал упоминаться в трудах арабских географов. Однако, по мнению некоторых ис-
следователей его упоминание относиться к более раннему периоду, в частности, с
термином Чач Илак связывается термин Ши ло, упомянутый в труде китайского па-
ломника Хой Чао (726 й.) [7, С.188]. Относительно этимологии слова Илак сўзининг
луғавий маъноси ҳақида турлича фикрлар билдирилган: 1) тюркское илак – айлак
«летнее местопребывание», «летовка», «горное пастбище» [15, С.14]; 2) по М.С.
Андрееву слово илак имело значение «кузнец», как и современное название реки –
Ахангаран, имеющее в таджикском языке то же значение [3, С.16-28; 55, Б.52, 59-изоҳ];
3) Илак – в турецком языке илик, в татарском илəк используется в значении «за-
стойная, медленно текущая вода» [44, С.346; 22, С.115]. На наш взгляд, более логично
считать, что данный топоним первоначально был гидронимом. В подтверждение
этого мнения можно привести такие гидронимы, как Илек – левый приток Урала,
сай Аб-и Илак (сейчас Элак) на северо-востоке от города Душанбе (Таджикистан).
К тому же, река Или, расположенная в Джунгарской низменности, упоминается в
«Диван Лугат ат-Турк» Махмуда Кашгари и других средневековых источниках, как
Ила [30, С.253; 19, С.109, 131]. Эти сведения позволяют предполагать, что названия
Илак, Илек, Ила образованы от одной основы и использовались в древнетюркском
языке по отношению к рекам и притокам. На наш взгляд, все они является произ-
водным от глагола йыл- ‘ползти, двигаться, катиться’ [57, С. 277]. В нашем случае
при помощи суффикса -q который образует от глаголов существительные и при-
лагательные [20, С.660].
ʊ˙ˑˊʺ˘ – упоминается в качестве названия главного города Илака (долина
Ахангарана) в трудах средневековых арабских географов (IХ–ХI асрлар). Э.В. Ртве-
175
ладзе отмечает, что данный топоним в форме Тунуканд занял место в легендах
монет Чача VI-VIII веков [42, С.46-47]. Однако, последние исследования в области
Чачской нумизматики показали, что на раннесредневековых монетах топоним Ту-
нуканд или Тункет не имеется [4, С.83]. Мы считаем, что местной формой термина
Дуньцзе или Туньцзе, упомянутого в хронике Тан шу в связи с событиями 658 года
в качестве города, который являлся местом пребыванием правителя Ши (Чач) Ган
тудуна (в действительности Тун тудун), было Тункет [4, С.59.]. Так как, в китайских
хрониках термин “тун” или “тон” предавался в форме дунь/тунь, а слово “кет” (го-
род), который в согдийском и древнетюркском языках являлся активным топофор-
мантом, через цзе.
Данный город упомянут в переводе Н.Я. Бичурина под именем Ганьгэ, а в пе-
реводе Э. Шаванна как K’an-kie [12, С.313; 66, Р.140], что явилось причиной наличия
различных мнений по поводу того, какой была местная форма данного топонима,
а также он не связывался с Тункетом. Только А.Г. Малявкин в свое время отметил,
что термин Ганьгэ следует читать как Дуньцзе [37, С.166–167, к.246], и отождествлял
его с Бинкетом, чем в определенной степени допустил ошибку. По-видимому, это
объясняется тем, что исследователь не учел то факт, что главный город оазиса той
эпохи не назывался Бинкетом и в качестве столицы оазиса он начал упоминаться
только начиная с IХ века, в китайских хрониках столица владения Чач VII-VIII веков
упоминается в форме Чжеши (Чач), а кроме того, между словами Бинкет и Дуньцзе
не наблюдается схожести.
Если некоторые исследователи связывают название упомянутого города с Кан-
гюем (Канг), а другие восстанавливают его в форме *khamkiat или *kamkar, то ряд
исследователей на основании того, что Н.Я. Бичурин в своем переводе приводит
название города как Ганьгэ, отождествляют его с одним из древних городищ оазиса,
как Канка. В частности, Э. Пулейблэнк восстанавливает его как *khamkįat и интер-
претируя его как топоним, связанный с древним Кангюем [1, С.102], Ю.Зуев восста-
навливает его в форме Qang-ket [23, С.101], а А. Ходжаев приводит название горо-
да в форме Каньцзе и пишет, что древнекитайское чтение иероглифов, которыми
передано это название, является Kam+kiat и его можно восстановить как Кемкент
[52, С.9-10]. Однако, к подобным интерпретациям трудно присоединиться. Вариант
Qang-ket, предложенный Ю.А. Зуевым, трудно принят из-за отсутствия аргумента-
ции. К тому же, нет оснований для того, чтобы связывать упомянутый в связи с со-
бытиями 658 года город Каньцзе
¹ (в действительности Туньцзе) с Кангюем. К тому
же, как известно, термин Кангюй обозначал не определенный город, а государство
и этнос, создавший его. Если название городища Канка, не изменяясь, существовало
как в древности, так и в средних веках, а также в такой или схожей форме было упо-
мянуто в источниках, то к этому вопросу следовало подходить по-другому. Однако,
в трудах мусульманских географов, при перечислении названий городов и селений
оазиса, название Канка не встречается. Восстанавливать в форме Кемкент название
города Ганьгэ, упомянутого в китайских хрониках, как это делает Ф. Ходжаев, также
дискуссионно. Так как в письменных источниках не имеется сведений наличии и
расположении города или населенного пункта с таким названием в Чачском оазисе
эпохи раннего средневековья.
В подтверждение того, что Дуньцзе или Туньцзе/Тункэ являются китайской
транскрипцией названия города Тункет, можно привести тот факт, что распола-
гался близко к Ферганской долине. В частности, согласно Тан шу, Танская империя
¹ Первая часть данного топонима в Тан-шу передана иероглифом Гань (Кань), который схож по написанию
с иероглифом Дунь (Тунь). По-видимому, прав А.Г. Малявкин, который отметил, что переписчики до-
пустили ошибку при транскрипции названия города, употребив иероглиф Гань вместо иероглифа Дунь,
подобно другим случаям при транскрибировании тюркского слова “тон” [см. 37, С.166-167, к.246].
176
ʊɧʇɸʒɸ-ʂʞɮɯʃɸ ʂʌʇɧ ɳʞʃɯ ɶɧʂɧʃɧʍɸ ʂʞɮɯʃɸɯʊ
превратила Ши (Чач) в Даваньскую губернию (Давань дудуфу) и Гань тутун (Тун ту-
дун) был назначен ее наместником [12, С.313; 53, С.119]. Как известно, веками ранее
термин Давань являлся китайским названием Ферганской долины. Возможно, соз-
данная в 658 году Даваньская губерния включала в себя Чач и частично Ферганскую
долину, и по этой причине получила название Давань, а правителя Чача, в качестве
наместника Китая, избрал в качестве правленческого центра город Тункет, удобный
для управления обеими регионами.
Указание на то, что слово Тункет является тюркским словом, имеется также в
средневековых источниках. В частности, в «Диван Лугат ат-Турк» Махмуда Кашга-
ри Тункет упоминается среди названий городов, которых он относить к тюркским
[30, Б.164]. По мнению Э. Умарова, истинной фонетической формой названия Тун-
кет было Тонкет, которое состоит древнетюркского слова тон «первый, первенец» +
кат (кант) «город» и имело значение «первый город» [49]. К тому же, город Тункет
являлся главным городом Илака и здесь в IХ-ХI вв. чеканились монеты. Вместе с
тем, данный топоним можно также связать с термином *ton’ в значении ‘военный
лагерь; ставка, резиденция’. При этом следует учесть, что название этого города, в
основном, дошло до нас в арабографичных источниках и его вполне возможно вос-
станавливать как Tunket, так и Ton’ket [32, С. 88].
ɮʾʲʴʶ˙ˊʺ˘ – средневековый город, расположенный в 2 фарсахах (13-15 км) на-
верху от Бинкет (Ташкент)а, который упоминается в «Худуд ал- Алам» (л. 24б) и «Ахсан
ат-такасим фи ма рифат ал-акалим» («Лучшее разделение для познании климатов»)
Мукаддаси (Х в.) [76, Р.264]. По предположению В. В. Бартольда, город располагался
на месте бывшей крепости Ниязбек и его название связано с тюркским титулом ябғу,
т.е. означал «город Джабгу» [6, С.230; 59, Б.52]. Археолог Ю.Ф. Буряков отождествляет
город Джабгукет с городищем Ак-ата, расположенном на северо-востоке Ташкента в
4 км. к югу от селения Дурман [14, С.74-75]. Считается, Джабгукет появился в качестве
ставки тюркских правителей, после вхождения Чачского оазиса в состав Тюркского
каганата (VI-VII вв.) [51, С.9-10]. Наличие среди монет, чеканенных именно в этот пери-
од западно-тюркскими каганами в Чачском оазисе, монет с титулами żpγw – “жабгу”,
cpγw x’γ’n – “джабгу-каган”, также может служить подтверждением того, что Джаб-
гукет появился в связи каганатом [4, С.9-15].
ʒʲ˘˙ˑˊʺ˘ – средневековый город, расположенный в 2 фарсахах (13-15 км) на-
верху от Бинкет (Ташкент)а и который отождествляется с городищем Тугайтепа,
расположенном на северо-востоке Ташкента в 4 км. к югу от селения Дурман. Го-
род упоминается в трудах арабских географов, как «Китаб масалик ва-л-мамалик»
(«Книга путей и стран») Истахри (Х в.), «Китаб сурат ал-ард» («Книга картин мира»)
Ибн Хаукаля (Х в.) и «Ахсан ат-такасим фи ма рифат ал-акалим» Мукаддаси [72,
Р.330, 345; 71, Р.386, 405; 76, Р. 48b, 264]. По мнению исследователей, название горо-
да связано с древнетюркским титулом хатун «царевна, главная супруга кагана» [59,
Б.140]. Данный город также появился в период вхождения Чачского оазиса в состав
Тюркского каганата (VI-VII вв.) в качестве ставки тюркских каганов, точнее царевны
из правящей династии [51, С.11-12]. Хатункет упоминается в «Тан шу» в связи с
обытиями 40-х гг. VII века. Так, в нем имеется сведение о том, что западно-тюркский
каган Дулу (Тулу; 638–642) в 641–642 годах, после того как он получил поражение от
Ху-лу-ву полководца Нишу Чжо (*Незук-чор), бежал в Ши (Чач) в город Ко-хо-тун
(Хатун) [11, С.288; 66, Р.58; 23, С.165].
ʈʲʴˏ˩ˊ – название гор в Шашском оазисе. В произведении Ибн Хаукаля упо-
минаются расположенные на северо-востоке Шаша горы Саблык [71, Р.388]. Это на-
звание в форме Сафлыг упоминается в «Масалик ва-л-мамалик» [19, С.29]. В. В. Бар-
тольд, учитывая, что в данной местности и сейчас имеется селение Сайлык, считает,
что название Саблык следует читать как Сайлык [6, С.229; 59, Б.113]. По-видимому,
177
первоначально данный имел форму Саблык, в какой он зафиксирован в источни-
ках, затем принял форму Сафлык, а позже Сайлык: Саблык~Сафлык~Сайлык. Это
подтверждается взаимозаменяемостью звуков б~в~й, характерного для древнетюрк-
ского языка, например, эб~эв~уй «дом», суб~сув~суй «вода», теба~тева~туйа «вер-
блюдя» и др. Кроме того, схожий топоним зафиксирован в «Диван Лугат ат-Турк»
Махмуда Кашгари, где один из городов тюркских племен Семиречья тухси и чиги-
лей упоминается в форме Саблыг [30, Б.187].
ɼʲˏʲ˖ (Келес) – название правого притока Сырдарьи и степи. У Истахри, Ибн
Хаукаля и в «Худуд ал- Алам» (л. 9б) упоминается степь Калас, расположенная на
северной границе Шаша [72, Р.336; 71, Р.388]. По мнению казахстанского топони-
миста Е. Койчубаева название Келес образовано от тюркских келе-«язык» и –с, яв-
ляющегося сокращенным вариантом слова су «вода», т.е. Келес – досл. «язык вода»
или «река, похожая на язык» [22, Б.80; 59, Б.65-66]. Мы считаем, что название Келес
было образовано по принципу других древнетюркских гидронимов как Талас, Ир-
тыс (Иртыш), Арысь. Т.е., Калас «Кала+су», Талас «Тала+су», Арысь «Ары+су».
ʕʲ˘ˊʲˏ – самый крупный приток Чирчика и горы в Ташкентском оазисе. У Ис-
тахри, Ибн Хаукаля и Мукаддаси имеется упоминание о реке и области
ǚŹǋƆ (Джад-
гал) [72, Р. 346; 71, Р.388, 392, 395, 396; 76, Р.48, 262]. Шейх Сулейман Бухари в своем
чагатайско-османском словаре дает слову чаткал толкование, как «неровное место,
ущелье». Близкое к этому значению данное слово имеет и в современном киргиз-
ском языке, где имеется слово чаткал в значении «впадина между двух гор, ущелье»
[58, С.851]. Значит, топоним Чаткал можно интерпретировать, как «ущелье, русло
сая». Это слово в свою очередь состоит из двух компонентов: чат – «пространство
между реками перед их слиянием», кал – какое-то древнее слово, возможно фоне-
тический вариант слова qol «сай, горный поток» [59, Б.142-143]. Тюркское проис-
хождение данного топонима подтверждается тюркским названием гор на западе
Монголии – Чаткалтаг [61, Б. 111].
ʃʲˠ˕-ˆ ʊ˙˕ˊ (Тюрк) – название реки Чирчик в произведениях арабских гео-
графов Истахри, Ибн Хаукаль [72, Р.344-345; 71, Р.383, 404-405; 15, С.16]. У Мукаддаси
и в «Худуд ал- Алам» (лл. 9б, 24б) оно встречается в форме Парак [76, Р.52, 423, 454].
Исходя из этого, В. В. Бартольд считал, чтение Тюрк, принятое де Гуе ошибочно и
название реки следует читать как Парак [6, С.220, пр. 1]. С. Караев, не присоединя-
ясь к этому мнению. Пишет, что и в «Шахнаме» Фирдоуси название реки Чирчик
также пишется в форме
ǙǍƄ Т.р.к и в произведении Истахри оно приведено еще в
более точной форме, как Нахр-и Туркистан [72, Р.344; 59, С.97]. По его мнении, река
Чирчик в древности и в последующее время называлась Парак и Турк (Тюрк).
ɧˏːʲˏ˩ˊ – селение. В согдийском документе Б1 из архива согдийских доку-
ментов с горы Муг, относящихся к первой четверти VIII века, встречается в форме
’δmδwk (Almalyk) [46, С.44, 45, 101]. О. И. Смирнова считает, что оно связано с тюрк-
ским словом алмалык - «яблочный» [46, С.101]. Не исключено, что данный топоним
происходит от двух тюркских слов ал “алый, красный” + балык “город”‚ т.е. имеет
значение “Красный город”.
ɧʴ˕ˏˆʸ/ɧ˕˔ʲˏˆʸ [70, Р.356] город в Илаке. Некоторые исследователи связыва-
ют его с др.тюрк. арпа – «ячмень», т.е. «место богатое ячменем». Возможно, вторая
Достарыңызбен бөлісу: |