стихи испаренного Хармса», «Окончание “Театрального романа” Булгакова», «Не-
написанные стихи расстрелянного Введенского», «Окончание романа “Мастер
и Маргарита” Булгакова», «Ненаписанные пьесы Булгакова», «Ненаписанные про-
изведения затравленного Пастернака», «Шедевры русской литературы, задушенные
в колыбели», «Ненаписанная проза погибшего Федора Крюкова», «Несостоявшийся
вариант русской литературы», «Конфискованные произведения автора» (см. «Про-
токол обыска от...») (подробнее см. [Кондратов 2015]).
    Первые из известных нам вакуумных текстов в русской стихотворной тради-
ции принадлежат Александру Добролюбову и Василиску-Гнедову; среди извест-
ных нам текстов новейшего времени первый — «Новогодний сонет» Генриха Сап-
гира. Все это — вполне осмысленные жесты, которые невозможно обвинить в бес-
смысленности или бессодержательности. Решающую роль в их понимании играет
контекст книги или цикла.
    Вполне «смысловым», несмотря на отсутствие слов, выглядит стихотворение
А. Мирзаева с посвящением Геннадию Айги и состоящие из выстроенных в сти-
хотворные строчки знаков препинания: читателю понятно, что главный конфликт
текста заключается в постепенном вытеснении вопросительных знаков восклица-
тельными, что рядом с посвящением вполне однозначно прочитывается как история
восприятия поэзии Айги условным субъектом — от непонимания к восхищению.
    Другое дело — нулевые тексты еще нескольких современных авторов. Так,