232
ведения, являясь читателю, как Бог изредка являлся людям.
Именно поэтому для него возможно то же самое всезнание и
всевидение, как для безличного «духа рассказа».
   Повествующего субъекта и в этом случае принято называть
автором и отождествлять с тем человеком, имя которого стоит
на обложке книги (о различии между автором как человеком,
биографическим автором и автором как повествователем мы
поговорим позднее).
   Следующие варианты «Я-повествования» связаны с включе-
нием повествующего субъекта внутрь изображаемого мира. Из
безличного или лишь формально выявленного «духа рассказа»
он превращается в персонажа, героя. Однако здесь опять-таки
возможны два существенно различных варианта (впервые чет-
ко разграниченные в 1920-е годы в полемике М. М. Бахтина с
формалистами).
   Б. М. Эйхенбаум, одним из первых обозначивший пробле-
му, увидел в сказе установку на устную речь: «Мы привыкли
к школьному делению словесности на устную и письменную.
Но, с одной стороны, былина или сказка „вообще“, вне скази-
теля, есть нечто абстрактное. С другой стороны (и вот это-то
особенно интересно), элементы сказительства и живой устной
импровизации скрываются и в письменности. Писатель мы­
слит себя сказителем и разными приемами старается придать
письменной речи иллюзию сказа»153.
   Статья «Как сделана „Шинель“ Гоголя», может быть, самая
знаменитая работа русского формализма, тоже начинается с
уточняющего определения сказа: «Композиция новеллы в зна-