142
Наташей Ростовой; сад и кладбище в «Ионыче» тоже как два
контрастных пейзажа души главного героя).
   Наконец, пейзажный образ может перерасти и психоло-
гическую функцию, стать обобщением-символом, реализацией
существенных сторон авторского смысла произведения.
   Таковы тютчевские «Фонтан» («Смотри, как облаком жи-
вым / Фонтан сияющий клубится. <...> О смертной мысли во-
домет, / О водомет неистощимый!») и «Весенняя гроза» (выбра-
сывая последнее четверостишие о «ветреной Гебе» в школьных
хрестоматиях, символическое произведение о вечном обновле-
нии природы превращают в «просто» пейзажную картинку).
   Ненавязчиво, неявно символичны буран в «Капитанской
дочке» (из него Гриневу впервые является Пугачев) и снежная
буря в «Бесах» (не случайно строки этого пушкинского стихо­
творения Достоевский сделал эпиграфом своего одноименного
романа). Навязчиво символична, скорее аллегорична морская
буря в «Песне о Буревестнике» М. Горького (призыв в конце
«Пусть сильнее грянет буря!» имеет в виду революцию).
   Сложным, многосторонним образом-символом является
центральный образ последней чеховской драмы «Вишневый
сад». Здесь, как и в других случаях, обобщающая значимость
пространственного образа подчеркнута вынесением его в загла-
вие. Точно так же поступает Чехов в повестях «Степь» и «В ов-
раге», Гончаров в «Обрыве» («Страсти крут обрыв», — пошутит
потом Маяковский), Платонов в «Котловане».
   Можно отметить, наконец, два противоположных способа