описал его). Кстати, в другом эссе («Муза плача», об А. Ахматовой) поэт выска-
зался о специфике русского дольника более точно: «Иногда она опускает один-
два слога в последней и предпоследней строчке четверостишия, чем создает эф-
фект перехваченного горла или невольной неловкости, вызванной эмоциональным
пере­напряжением» [Бродский 2001б: 29].
    Понятно, что требовать от поэта стиховедческой точности не имеет смысла:
в случае с Бродским мы делаем это по двум причинам: в связи с его особой по-
пулярностью в широких читательских кругах и, соответственно, с тем, что выска-
занные им замечания нередко воспринимаются не как вкусовые, а как истина в по-
следней инстанции; кроме того, потому, что поэт активно использует в своих рас-
суждениях специальные стиховедческие термины, судя по всему, далеко не всегда
зная их точное значение.
    В отличие от Бродского, другой крупнейший русский поэт конца ХХ в. Генрих
Сапгир редко обращался к эссеистике в привычном смысле. Его взгляды на поэзию
(в том числе и на стих) сосредоточены в основном в кратких предисловиях и ком-
ментариях к собственным произведениям и в отдельных заметках о литературе.
    Обращаясь к поэзии предшественников, Сапгир чаще всего ищет у них оправда-
ния своих поэтических новаций (вполне в духе всего авангарда, в том числе самого
радикального). Так, его книга 1985 г. «Черновики Пушкина» [Сапгир 1992] — сво-
его рода развернутый манифест неофутуризма, причем поэт конца ХХ в. не толь-