Все те поистине избранные, кому приходилось писать о Елизавете Мнацакано-
вой и ее творчестве по-русски (и Дж. Янечек, и С. Бирюков, и В. Аристов, и И. Ку-
кулин [Янечек 2003; Бирюков 1996; Аристов 2019; Кукулин 1998]), попадались, как
мне кажется, в одну и ту же, искусно поставленную этим великолепным автором
(не стану пока говорить — поэтом: потом станет понятно почему) ловушку: они
вдохновенно и добросовестно стараются анализировать ее произведения как сти-
хи и только как стихи; так, великолепно разбирающийся в поэзии авангарда Дже-
ральд Янечек пишет: «Использование музыкальных форм в стихосложении и па-
рономасии как основного поэтического приема — самая заметная черта поэтики
Елизаветы Мнацакановой» [Янечек 2003: 272] . К сожалению для них (и к счастью
для нас!), все оказывается не так просто: при таком подходе написанное Мнаца-
кановой попадает в один ряд с поэзией европейского конкретизма и аукнувшегося
ему в России минимализма, прежде всего Холина, Сапгира, Вс. Некрасова и Айги,
с творчеством которых произведения Мнацакановый нередко и сравнивают.
    На первый взгляд, для этого есть немало оснований: и там и тут минимальное
количество слов, которые, однако, при всей этой тесноте многократно повторяют-
ся; то же обилие пустот на бумаге и — соответственно — пауз в произношении;
та же внешняя простота лексики, использование только самых «главных» слов че-
ловеческой речи.
    Однако не меньшим, чем сходство, оказывается и различие: любое, самое эл-