черную пайку, пустую миску мою.
             Ваша правда, псы, не щадите меня, Иуду, это сделал я, это местность моей мечты.
          Да, я им говорю, ода, я больше не буду, никогда не буду, меня уже нет почти. Слава
          Богу, теперь я знаю не понаслышке (а когда я, впрочем, не знал в глубине души?):
          вертикалей нет, имеются только вышки, а на вышках мишки, а у них калаши! От-
          рекаюсь от слов, от гибельной их отравы, как звалась она в старину. Позор старине.
          До чего я знал, что всегда вы будете правы, — потому что вы на правильной стороне,
          потому что вы воинство смрада, распада, ада, вы цветущая гниль, лепрозной язвы
          соскоб, ибо все идет в эту сторону — так и надо, — и стоять у вас на пути — значит
          множить скорбь, значит глотки рвать, и кровь проливать как воду, и болото мостить
          костями под хриплый вой; что поделать, я слишком знаю вашу свободу — несрав-
          ненное право дерева стать травой! О блаженство распада, сладостный плен гниенья,
          попустительства, эволюции в никуда, о шакалья святость, о доброта гиенья, гениаль-
          ность гноя, армада, морда, орда! Вы — осиновый трепет, ползучий полет осиный,
          переполз ужиный, сладкий мушиный зуд. Никаких усилий — поскольку любых уси-
          лий несравненный венец мы явственно видим тут! Поцелуй трясину. Ляг, если ты
          мужчина. Не перечь пружине, сбитая шестерня. Это я, говорю я вам, я один причина,