<...>
         Старинно воспитанный, учено-сутулый мальчик стал ближайшим конфидентом
      шарика, // но деликатно посещал его реже других паломников, робко испросив по-
      зволения. Когда они с шариком смотрели друг на друга, меж ними зыбко туманилось
      и клубилось родство и сходство. Глаза мальчика, отдалённые и усиленные линза-
      ми очков, тоже являли собою сложно составленные миры, сумрачные и светящи-
      еся, с дополнительными непостоянными искрами. Казалось, что самому мальчику
      была тяжела столь громоздкая сумма зрачков: понурив голову, он занавешивал
      их теменью ресниц — это был закат, общий закат-уход лун и солнц, зато, обрат-
      ное, восходное, действие вознаграждало и поражало наблюдателя. Мальчик играл
      на скрипке, уходя для этого в глубины парка, впадающего в лес, и однажды — в моей
      комнате, что сильнейше повлияло на поющую птицу и прилетавшего к ней соло-
      вья. // Небывалое трио звучало душераздирающе, и одна чувствительная слуша-
      тельница разрыдалась под моим балконом.
         Родителей капустной девочки и жасминного мальчика никто из живущих в доме
      никогда не видел, но в алмазном норвежстве девочки я не сомневалась. Для меня она
      была родом из Гамсуна, из его чар, из шхер, фиордов, скал и лесов. Безудержная
      гордыня фрекен Элзе не могла вволю глумиться над избранником ее пристальных
      насмешек он избегал ее, вернее, сторонился с видимым равнодушием, но она его