Аналогичным образом насыщена разными силлабо-тоническими случайными
метрами и прозаическая часть «Созерцания стеклянного шарика», в котором четы-
рехстопный ямб стихотворной части несколько раз перебивается ориентированной
на стих прозой (здесь для большей очевидности метр выделен не курсивом, а полу-
жирным):
         Это — не эпиграф, это — начало стихотворения.
         Может быть, и впрямь, препона // моим стараниям заключена в упомянутом
      неописуемом шарике? Вот он отчужденно и замкнуто мерцает передо мной с не-
      приступным выражением достоинства, оскорблённого предложением позиро-
      вать и подвергать обзору и огласке // свою важную тайную суть. Одушевленная
      стеклянная плоть твердо противится вхожести // дотошного ума, хоть они весьма
      знакомы. Но на что годен сочиняющий ум, который знает, а упорхнувшая музыка
      о нем знать не хочет, звук — беспечный вождь и сочинитель / смысла. Своеволь-
      ный шарик — не раб мой, угодливо отнесу его в привычные ему покои письменного
      стола, а сама чернавкой останусь на кухне // и начну о нем судачить. // Полюбо-
      валась напоследок, напитав его светом лампы, — и унесла.
         По ночам шарик уединялся и собратствовал с всесущей и всезнающей бездной.
      Возглавляющая Орион желтая Бетельгейзе, по своему или моему обыкновению, на-
      сылала призывную тоску, / похожую на вдохновение.
         <...>
         Старинно воспитанный, учено-сутулый мальчик стал ближайшим конфидентом