Вообще, именно строфика, как уже говорилось, — главное поле новаторства
Шешолина, причем новаторства, твердо опирающегося на традиции европейской
и ориентальной поэзии. Характерно, что сам поэт в дневниковой заметке в тетради
1986 г. замечал, что 1982 г. принес ему «новый стих ассоциативность (!), само­
стоятельность строф; игровые моменты»2, то есть именно строфика в его сознании
связана с обновлением стиха.
    Начать обзор этой сферы стиховой дисциплины необходимо с двустиший пар-
ной рифмовки, в русской традиции отсылающих или к французскому по происхож-
дению александрийскому стиху (по-русски это первоначально был шестистопный
ямб, но потом ему на смену пришли другие силлабо-тонические размеры и даже
тоника) или к силлабическим двустишиям старой русской традиции. Обычно в со-
временной стиховой практике бывает нелегко определить единственный источник
этого типа строфики; тем более нелегко это сделать у Шешолина, в равной мере
апеллирующего и к той, и к другой традиции:
                                ЛАТВИЙСКИЙ СОН
                     Я рвал во сне цветы для желтого венка.
                     Текла молочная холодная река.
                     А счастье ждет, чей конь преодолеет страх.
                     А берега — в языческих кострах.
                     Алмазного холма сколь крут, сколь скользок склон!..
                     Копыта у коня разъехались... Поклон!
                     Мне снится, что иду по улице-ханже,