мешке...»), а Есенин - о покойнике («Пушистый звон и руга, И камень под крестом...»).
    В послереволюционной поэзии эта традиция переключается на изображение умирания старого мещанского мира («Под равнодушный шопот Старушечьей тоски Ты будешь дома штопать Дешевые носки... Постылые иголки; А за стеной зовут, Хохочут комсомолки, Хохочут и живут...» - Корнилов, 1927) или мимолетного обольщения былым уютом («...Спешить, как мне, не надо Гражданочке моей...» - Ушаков, 1929), или безвременно сгорающей молодости («Рябина в огороде Редеет и горит, И в тот же срок приходят Ангина и плеврит...» - Ушаков, 1928).
    В этой теме преобладает, как мы видим, ЯЗжм; когда появляется ЯЗдм, он привносит дополнительный оттенок иронии и гротеска - такова известная «Московская транжирочка» того же Ушакова (1927: «...Захлопали, затопали На площади тогда: - Уже в Константинополе Былые господа...»), таково «Одиночество» того же Корнилова (1934, о конце единоличника: «Приснился сон хозяину: Идут за ним, грозя, И убежать нельзя ему, И спрятаться нельзя...»), таково - много лет спустя - «Братья К.» Лосева (1987: «Куличики, калачики, Крестики, нули. Папашку раскулачили, Мы трое утекли...»). Более игрушечная смерть - в «Снегурочке» Уткина (1940): «Любовь моя, снегурочка, Не стоит горевать! Ну что ты плачешь, дурочка, Что надо умирать?..»