Озарися, дол туманный; Расступися, мрак густой; Где найду исход желанный? Где воскресну я душой?.. («Желание», из Шиллера);
    ...Входит, в сумрак твой Психея; Неприкован-на к земле, Юной жизнью пламенея, Развила она криле... («Элизиум», из Маттисона);
(дальнейшие строки «...Видит Летою кропимы Очарованны брега...» отразились потом в «Прозерпине» Пушкина).
    Любопытным ответвлением была у Жуковского серия аллегорических картинок с плаванием на жизненной ладье, «Путешественник» («Дней моих еще весною Отчий дом покинул я...») из Шиллера, затем оригинальные вариации: «Пловец» («Вихрем бедствия гонимый, Без кормила и весла...»), «Стансы» («...Нам погибели здесь нет, Правит челн наш Провиденье!»), «Жизнь: видение во сне» («...Правь ко пристани желанной За попутною звездой...») - параллельно и у Батюшкова является аллегорическая «Любовь в челноке».
    Другой формой возвышения семантического ореола 4-ст. хорея были у Жуковского, конечно, баллады; возвышенные романсы и песни, с одной стороны, и баллады, с другой - стали двумя опорами для индивидуальной семантики 4-ст. хорея Жуковского 1808-1820 гг.:
«На воздушном океане...»
287
    ...О, Людмила, грехроптанье; Скорбь - Создателя посланье; Зла Создатель не творит; Мертвых стон не воскресит... («Людмила», с оглядкой на «русскую» семантику 4-ст. хорея);
    ...Спит гроза минувшей брани, Щит и меч и конь забыт; Облечен в пурпурны ткани С Полик-сеною Пелид... («Кассандра», с сохранением шил-леровского размера);