как зеленью теплой и влагой тупою
      себя окружили Сазанка, Шумейка.
      Туда ль мы поедем сегодня с тобою?
      Вот солнце в воде, как большая копейка,
      вот птица летит над водой неизвестной,
      вот двое несчастных в каюте двухместной.
      У ангела крылья как будто мукою
      присыпаны. Легкий ли запах пшеницы
      отводит он ласково легкой рукою
      от нас, или будущий крик роженицы?
      И дети грудные кричат над рекою,
      а вечером редкие блещут зарницы,
      а мы все плывем, и не слышим ни звука, —
      но в слове мука просыпается мука.
      Увы, не простой перенос ударенья
      со смыслом играет опасные шутки,
      мы всё объясняем дефектами зренья
      и слуха. Плывем мы десятые сутки
      по этой реке. Растираем коренья
      в муку. И летящие дикие утки,
      предчувствуя муку, рыдают протяжно,
      и лебеди плачут. Но это не важно.
      Появится скоро пейзаж деревенский
      и куст тамариска у окон усадьбы,
      где голос высокий, наверное, женский
      поет про короткие летние свадьбы.
      А волны толпятся, как город губернский
      на пестром базаре июньском. Узнать бы —
      что там покупается, что продается,
      ведь высшее знанье на время дается,
      потом отнимается. Наши потомки,
      рожденные в муках неведенья дети,
      сухие лепешки положат в котомки,
      из речки слабеющей выберут сети.
      Их руки прозрачны, их волосы тонки,
      наверно, им трудно живется на свете,