Рассмотрим эти три группы по очереди.
   В эссе Айги часто встречаются лирические фрагменты, позволяющие говорить
об их отчетливом тяготении к стихотворной лирической речи. Например, в эссе
о Кафке обнаруживаем такое рассуждение:
         Я мог бы сказать святому Брату моему (разве он значит для меня меньше, чем
      некоторые из моих любимых «канонизированных» святых?, я мог бы сказать ему
      только одно: «Я что-то старался говорить — без адреса, это длилось долго, я никогда
      не знал, кому я говорю, это и было счастьем “во Слове”, без Тебя я не выдержал бы
      верности и терпения во имя Слова, я оказался недостойным веяния этого “тонкого
      хлада”, и все же, говорю перед твоим Чистым Именем, — я это — знал».
         Я умолкаю, — снова передо мной — рукав (будто белоснежный) Святого, — я бо-
      юсь к нему прикоснуться [Айги 2001: 137].

    Встречается в эссе поэта о поэтах и вполне естественная в этом случае метри-
зация, напоминающая о традиционном силлабо-тоническом стихе (метр в цитатах
здесь и далее выделяется курсивом):
         «Я ж — божий», — как-то обронил поэт «жалобную» фразу. Какого же «бога»
      он «божий»? — / ответа на этот вопрос вы нигде не найдете у Хлебникова.
         Мне не хотелось бы вдаваться тут в подробности… [Там же: 93].