Глава 4
152
ствовал из него мотив своей «Ветки Палестины». Затем эта разновидность мелькает у Козлова, потом через 60 лет - у Бальмонта («Вершины белых гор... Мгновенье красоты - Бездонно по значенью...») и наконец возрождается через сто лет тоже в теме южной экзотики - в «Стихах о Кахе-тии» Тихонова (1935; ср. потом «Стихи о Тбилиси» 1948 и сон о горах в «Палатке под Выборгом», 1940) и в «Путевых записках» Пастернака (1936). Впервые у Пастернака этот размер появляется еще в 1915 г. («Последний день Помпеи»: «Был вечер, как удар, И был грудною жабой Лесов - багряный шар, Чадивший без послабы...»), но тогда он прошел незамеченным.
    Замечательно ритмическое, тематическое и даже стилистическое сходство этих стихов 1939-1950-х годов:
    И жизнь - вина густей, И смерть полна лукавства, Как призраки страстей В ребячьем сне сиг-нахца... Просите снова жизнь Зубчатым, басом глыбы, Чтоб осени ножи Несчетность лоз нашли бы... Что там ни говори, А есть места на свете, Где смотришь, как с горы, А день особо светел. Таков, Тбилиси, ты: Тут не в соблазнах дело, А в чувстве простоты Душевной до предела... Когда уж не душой, А жертвуй жизнью всею, -
эти строки Тихонова могут показаться цитатами из Пастернака.
    Свободная композиция «Путевых заметок» позволяла связать отрывистой последовательностью различные темы, и семантические отклики на них очень многообразны. О полноте ощущения жизни пишет этим размером Евтушенко (1970: «...И вну-
«В минуту жизни трудную...»                    153