второй половины русского XIX в.: как совокупность текстов, написанных одним
из пяти силлаботонических размеров с обязательной рифмой (как правило, пере-
крестной) и предельно упрощенной строфикой (как правило, это четверостишия
с чередованием мужских или женских окончаний и перекрестной рифмой). Это
понимание предполагает, разумеется, некоторые исключения (например, умерен-
ную тонику в виде дольника или акцентный стих Маяковского — как предел но-
ваторства; в области строфики — сонет как предельная форма мастерства), все же
остальное рассматривается как недопустимое трюкачество.
    Подобная модель понимания поэтического искусства — с непременной от-
сылкой к «классическому наследию» — практически безраздельно господствовала
в советский период истории русской поэзии.
    В свое время ее чрезвычайно остроумно проанализировала «изнутри» извест-
ный филолог Л. Бельская в статье «А любят ли поэты стихи?» [Бельская 1984],
показав порочность и бесперспективность подобного понимания поэзии для ее
развития. Известный своей полемичностью и непримиримостью, поэт Всеволод
Некрасов писал: «Если мерный стих и мог ощущаться само собой разумеющейся
технической нормой, фоном в пушкинские и даже домаяковские времена — и то
не без своих потерь, не бесплатно, то сейчас — вряд ли. Сейчас это эстетическая
идеология застоя, антипрофессиональной солидарности, один из признаков глу-
бины дыры, в которой мы сидим — если не сказать, невылазности. При этом он