Первыми откликами на Лермонтова были прямые иронические перепевы: Некрасов (1845): «...Будешь ты чиновник с виду И подлец душой...»; Суриков (1864, транспонировка некрасовской «Колыбельной» из чиновничьего мира в купеческий): «...Все торговые обманы Сам поймешь собой...»; Минаев (1870-е): «...И запустишь смело руку В кассу иль в сундук»; Вейн-берг (1862, о журналисте): «...Ты пиши из-под указки, Баюшки-баю...»; Минаев (1862, то же): «...Чтоб ребенок в колыбели улыбнуться мог; От иной гражданской цели Сохрани вас Бог!..»; Огарев (1871, «Песня русской няньки у постели барского ребенка»): «Да, ты будь слугой народа, Помни цель свою, Чтоб была ему свобода, Баюшки-баю». Поздний случай такого использования готовой формы - у Чюминой (1905, с обращением схемы: в настоящем смута, в будущем «Со святыми упокой»).
    Потом ирония отпадает, остается неподдельно светлая картина будущего. У одних поэтов она рисуется в бодрых трудовых красках («Сибирская колыбельная песня» Омулевского, 1883: «Спи, дитя! В стране изгнанья Ты - ей сын родной; Все ее мечты, желанья Пусть растут с тобой...»; Иванов-Классик, 1891: «Жизнь - не проблеск, жизнь - не шутка, счастье впереди, В нашу жизнь, моя малютка, Ты трудясь входи...», с рефреном «Трудовой твой грош»; ср., уже с обращением не к дитяти, а к взрослому у Фигнер, 1888). У других - в виде загробного блаженства (П. Жадовский, 1886, не без влияния «То-генбурга»: «В царстве вечного покоя Ты придешь ко мне, И никто не разлучит нас В чудной стороне...