римость по отношению к любому инакомыслию, то вторые формулируются как
явно (в виде, прежде всего, отрицательных оценок творчества большинства по-
этов-современников, вызванных либо традиционной (безнадежно устаревшей,
по мнению Некрасова) манерой их письма («стихописанием Ахмадулиной»), либо,
что характерно для актуальной поэзии, «воровстом» ее представителями приемов
и открытий у предшественников (у самого Некрасова — в первую очередь)).
    Значительно интереснее и разнообразнее выглядят по сравнению с этим оцен-
ки мастеров литературы прошлого, в которых Некрасов, словно бы проговарива-
ясь, последовательно подчеркивает собственное понимание природы и функций
художественной словесности. Так, в совместной с А. И. Журавлевой статье «Чехов
и не Чехов» Некрасов утверждает:
       Чехов при этом не ограничивается разрушением и отрицанием старой художе-
    ственности — он именно на этом отрицании строит свою, новую. Отказ от внятного
    слова, отказ от речей отнюдь не значит еще отказ от речи: умолчание, покашливание,
    пауза или скороговорка могут быть интонационно богаты и эмоционально напол-
    нены куда сильней всякого красноречия. <...> Голос должен быть приглушен. Голос
    обязан покашливать. <...> Интонация есть позиция (П, 189).