Совсем другое дело — оригинальные рубаи Шешолина, вполне современные
и словно бы нарочито лишенные «аромата» восточной культуры (если, конечно,
не считать строфической формы), практически все они написаны ямбом, но не толь-
ко пятистопным:
                   В потоке уличного сна
                   со мной идешь лишь ты одна,
                   и миг прокалывает вечность,
                   и улица — уличена;
                   Ведь ты не знаешь, что за лесом скрыто;
                   любой прохожий куст — себе защита,
                   вечерняя дорога — глубока,
                   и в черных тучах — золото зарыто;
                   Во сне я ждал чудес, но чудеса
                   не покатились дальше колеса...
                   Я вышел из раздавленного тела
                   и вымыл небом сонные глаза;
                   Есть странный час, во всем согласный с миром, —
                   тогда ты знаешь: жизнь прервется с миром,
                   прольется в небо спелая душа,
                   и хлынет в сердце небо синим миром;
                   Идут, идут мои года, они уходят навсегда —
                   леса, дороги, города, они уходят навсегда.
                   Не лепестки, не семена — ни имени, ни полусна,
                   в глазах по незабудке льда, — они уходят навсегда
                                              [Шешолин 2015: 73‒76].
    Как своего рода дериваты рубаи можно рассматривать и написанные на одну