слова, но также подвижности душевных состояний вида, альтернативам линейной
композиции, умению опускать самоочевидное, подчеркиванию деталей, технике
антиклимакса. Прежде всего, поэзия развивает в прозе стремление к метафизике,
которая отличает произведение искусства от просто belles lettres. Однако следует
признать, что именно в этом отношении проза оказалась довольно ленивым уче-
ником». Как несомненные достоинства прозы, Бродский отмечает также (в ста-
тье «Об одном стихотворении») ее убедительность и достоверность (в качестве
качеств поэзии Цветаевой, взятой ею именно у прозы).
    Вторичность прозы по отношению к поэзии Бродский неоднократно утверждал
и в своих рассуждениях о золотом — девятнадцатом — веке русской прозы. Так,
в некрологе Н. Я. Мандельштам он пишет: «Я имею в виду возникновение великой
русской прозы второй половины девятнадцатого века. Эта проза, возникшая слов-
но бы ниоткуда, как некое следствие, причину которого невозможно установить,
на самом деле была просто-напросто отпочкованием от русской, девятнадцатого
же века, поэзии. Поэзия задала тон всей последовавшей русской литературе, и луч-
шее в русской прозе можно рассматривать как отдаленное эхо, как тщательную
разработку психологических и лексических тонкостей, явленных русской поэзией
в первой четверти того же столетия. “Большинство персонажей Достоевского, —
говорила Ахматова, — это постаревшие пушкинские герои, Онегины и так далее”.
Поэзия и вообще всегда предшествует прозе».