стихи были так плавны и благозвучны, что убаюкивали сознание. Чтобы удержать
      их в уме, я стал, читая, пересказывать их про себя верлибром. Верлибр не заглушал,
      а подчеркивал содержание: можно стало запомнить последовательность тем и пред-
      ставить себе план лирического стихотворения. Когда через много лет я задумался
      о возможности конспективных переводов, я вспомнил это мысленное упражнение
      и попробовал сделать его письменно. Пусть это не покажется только литературным
      хулиганством. Во-первых, мне хотелось проверить: что остается от стихотворения,
      если вычесть из него то, что называется «музыкой»? Мы читаем мировую поэзию
      в переводах, о которых нас честно предупреждают, что передать музыку подлин-
      ника они бессильны; как относится то, что мы читаем, к тому, что было написано
      на самом деле? Вот так, как предлагаемые стихотворения к тем, которые мы читаем
      в собраниях сочинений русских романтиков. Во-вторых, мне хотелось дать себе от-
      чет: что я сохраняю из подлинника XIX века, что мне кажется художественно живым
      и выразительным, а что вялым, многословным и надоевшим? Мы любим притво-
      ряться, что нам близко и дорого все, все, все, — а на самом деле? Нам говорят: пере-
      воды нужно делать так, чтобы они вызывали у нас те же художественные эмоции,
      какие оригинал вызывал у своих первых читателей. Я попробовал придать этому