Действительно, взятые изолированно от музыки Мусоргского и Рубинштейна,
приведенные выше строки — весьма посредственные, можно даже сказать — серые
стишки. Потому что это — не самостоятельные литературные явления, а часть ли-
бретто. А к этому литературному жанру, как известно, в истории мирового искусства
сложилось очень своеобразное отношение: частью литературы его никогда не счита-
ли. Как писал С. Кржижановский, «когда постепенно немеющая, сменившая песню
на фугу, музыка к концу XV в. попробовала включить в число своих инструментов
и голос, то слов у голоса не оказалось. Пришлось его учить говорить, так как учат
глухонемых: чисто искусственно, “либреттивно”. Еще гениальный Ноткер-Заика
(84‒912 гг.) приметил, что opus’ы его выпадают из памяти и трудно заучиваются:
“часто втихомолку я раздумывал, как бы это прикрепить к ним слова и хотя бы таким
образом спасти их от забвения”. Слова тут лишь скрепы и контрфорсы музыкальной
стройки. Еще в XVII в. сочинитель “Идей грамматики Мусикийской” (1679), Ни-
колай Дилецкий мыслил вокальную музыку “безречной”. Здесь требования, предъ-
являемые к слову, настолько еще малы, что для придумывания его не чувствуется
нужды даже в особом либреттисте: любой “творец пения” может вогнать в такты
нотного стана те или иные слова, “нотам приличные”» [Кржижановский 1925: 405].
Стоит вспомнить и то презрение, которое неоднократно высказывали итальянские
композиторы к словам, на которые они писали свои великие произведения.