Стихотворение написано «пушкинским» пятистопным ямбом и автоматически
включает автора в игру с квазипушкинскими штампами (любимая, уныние, скука,
душу мне терзает жуткий страх, где «терзает» можно рассматривать как аллю-
зию на «Черную шаль»). С другой стороны, оно насыщено актуальной, подчеркну-
то непушкинской лексикой: «заповедник», «сука», «Пушкинские Горы».
    Вторым в повести появляется стихотворение Есенина «Письмо к матери», выда-
ваемое героем за пушкинское — три первые строки. Затем появляется катрен из мас-
совой песни «Дари огонь, как Прометей» и фрагмент из песни о городе «Свидание
с Ленинградом» (написанной, кстати, ленинградским композитором Я. Дубравиным
на слова Довлатова, так что здесь мы имеем дело еще и с автоцитацией).
    Зато в речи героев (в первую очередь, иронически изображенных экскурсово-
дов) регулярно встречаются короткие цитаты из пушкинских стихов, инкорпори-
рованные в их речь: «Я вас любил так искренне, так нежно...», «Себя как в зеркале
я вижу...», «Я скоро весь умру, но тень мою любя...», «Ей захотелось услышать
романс “Я помню чудное мгновенье”». Еще в одном случае Довлатов сознатель-
но (в соответствии со своими стилистическими принципами) искажает цитату
из классика: «— Исполнилось пророчество: “Не зарастет священная тропа!..”»
[Довлатов 2010].
    В некоторых случаях можно говорить также о пушкинских аллюзиях: так,
Марков говорит: «Угораздило же меня родиться в этой таежной глуши», без сомне-