Если читать этот текст как стихотворный, мы должны ставить на разрывах слов
протяженные паузы, характерные для ритмики стихотворной речи, кардинально
меняя тем самым способ произнесения текста. Однако Пригов читал этот текст без­
условно как прозаический, и в этом смысле авторское определение «стихо­творение»
ровным счетом ничего не значит, кроме того, что перед нами — поэтический текст,
построенный на радикальном переосмыслении стихотворного прототипа, в кото-
ром, как справедливо признавал сам Шапир, «из-за интерполяций от 5-тистопного
хорея “Песни о Родине” не остается ничего» [Шапир 1999/2000: 126].
    Свидетельством кардинальной «ритмической трансформации» изначального
стихотворного текста в стихоподобный прозаический является, как нам кажется,
еще одно точное замечание Шапира, касающееся приговского исполнения: «...ис-
полняя стихотворение, Пригов устраняет акцентологическое противоречие, до-
пущенное Лебедевым-Кумачом ради соблюдения метра: Широка[á] страна моя
родная <…>, но Всюду жизнь привольна и шир[ó]ка <…> Пригов в обоих слу-
чаях произносит это прилагательное с ударением на последнем слоге» [Там же:
129‒130].
    Суммируя сказанное, нам кажется, что перед нами — не стихи, а стихоподоб-
ная проза, созданная из стихотворной речи (хорея) с целью пародийного переос-
мысления прецедентного текста.
    Наконец, несколько слов о вербальных в своей основе текстах, в то же время
отчетливо тяготеющих к визуальности. Их у Пригова тоже немало. Так, в боль-