Бродский называет одним из основных структурных признаков этой прозы как раз
«корневую рифму и звуковые аллюзии»; при всей терминологической нечеткости
этой формулировки нетрудно понять, что поэт имеет в виду: действительно, Цвета-
ева (вслед за А. Белым) регулярно обращается в своей прозе к разным типам паро-
нимической аттракции однокоренных слов, порой даже назойливо, в то время как
проза Мандельштама (кстати, как и Набокова) дает нам массу примеров звуковых
перекличек слов, этимологически не связанных (например, «Санный скрип и бе-
готня бубенчиков», «Язык опаршивел от пищи тюремщиков», «Улыбаясь в угрю-
мую муравьиную бороду»). Ср. в пределах более протяженного фрагмента текста:
«Был у меня покровитель — нарком Мравьян-Муравьян — муравьиный нарком
из страны армянской — этой младшей сестры земли иудейской <...> Он прислал
мне телеграмму <...> Умер мой покровитель нарком Мравьян-Муравьян. В мура-
вейнике эриванском не стало черного наркома» («Путешествие в Армению»). Или:
«Удлиняясь, поэма удаляется от своего конца, а самый конец наступает нечаян-
но // и звучит как начало» (Амф4 + Ан2) («Разговор о Данте»). Заметим также, что
у Мандельштама (в отличие от Бродского) большинство приведенных пароними-
зированных фрагментов так или иначе метрически организовано.
    У Бродского, таким образом, рифма и другие виды созвучий используются
в прозе крайне редко, особенно по сравнению с произведениями поэтов и проза-