169
из текста, они не только представляют себя (мотив-предложе-
ние), но передают смысл фрагментов-эпизодов.
   Помимо и в зависимости от конкретной темы, эпизоды име-
ют определенную функцию в структуре действия. Общее его
членение было ясно уже Аристотелю и исходило из аналогий
между искусством и реальным действием (это могло быть и
действие мифа), которому оно подражает. «Нами принято, что
трагедия есть подражание действию, имеющему известный объ-
ем, — ведь бывает целое и не имеющее объема, — рассуждал
Аристотель. — А целое есть то, что имеет начало, середину
и конец. Начало есть то, что само не следует необходимо за
чем-то другим, а <напротив>, за ним естественно существу-
ет и возникает что-то другое. Конец, наоборот, есть то, что
само естественно следует за чем-то по необходимости или по
большей части, а за ним не следует ничего другого. Середина
же то, что и само за чем-то следует, и за ним что-то следует.
Итак, нужно, чтобы хорошо сложенные сказания не начинались
откуда попало и не кончались где попало, а соответствовали
бы сказанным понятиям»78. (Парадоксальной корректировкой
глубокомысленного рассуждения древнего философа может
служить вопрос Козьмы Пруткова: «Где начало того конца,
которым оканчивается начало?»)
   В соответствии с намеченными Аристотелем фазами дра-
матического действия выделяются элементы фабулы, ее части,
которые можно связать и с гегелевскими категориями, о кото-
рых шла речь выше.