Поэзия и вообще всегда предшествует прозе».
    Показательно в этой характеристике, что, отмечая в прозе «разработку психо-
логических и лексических тонкостей», поэт демонстративно не замечает тонкости
иного рода — а именно ритмические. Между тем для прозы Серебряного века,
складывающейся, как писал Р. Якобсон [1987: 145], под несомненным влиянием
современной ей поэзии, экспансия стихового (а не просто «поэтического») нача-
ла оказывается не просто важной — в полном смысле слова определяющей. Это
проявляется не только в общей лиризации повествования, в ослаблении сюжетной
линии и отчетливой тенденции к фрагментарности, но и в последовательном вне-
дрении в прозу метра, звуковой инструментовки, строфической упорядоченности;
в моделировании внутри прозаического монолита разного рода аналогов поэтиче-
ской строки; в тенденции к миниатюризации прозы и автономизации фрагментов
большого прозаического целого; наконец, в обильном цитировании стихотворной
речи. Причем происходят все эти процессы не только в художественной прозе, но
и в эссеистике, мемуарных жанрах, эпистолярии, что способствует размыванию
традиционных границ художественной и нехудожественной речи.
    В неподцензурной русской прозе конца ХХ в., сознательно или неосознанно
ориентирующейся прежде всего на идеалы (в том числе и структурные) Серебря-
ного века, мы обнаруживаем аналогичное явление; особенно четко это проявляет-
ся в прозе Аксенова, Довлатова, Юрьенена, Холина, Сапгира, Сергеева, в опреде-