Я гибну, а ты мне простерла Два выгнутых лирой крыла... (Антокольский, 1917);
    ...Простимне, приблизься, останься, Останься, приблизься, прости! (Антокольский, 1950-е);
    Смотри! Обернись! Ведь не поздно! Я не угрожаю, но жаль... (Асеев, 1935);
«По синим волнам океана...»
203
    За эту вот площадь жилую, За этот унылый уют И мучат тебя и целуют И шагу ступить не дают?.. (Асеев, 1924);
    ...И вот уже сумеркам невтерпъ, И вот уж, за дымом вослед Срываются поле и ветер, - О, быть быимне в их числе! (Пастернак, 1913-1928)
(эта концовка - от хрестоматийных «Ласточек» Майкова: «И вот, их гнездо одиноко! Они уж в иной стороне - Далеко, далеко, далеко... О, если бы крылья и мне!», - а у него, видимо, от Гейне: «Мет Негг, Мет Негг 181 1гаип§... 1сЬ мю11Г ег 8сЬб88е пней 1оЬ>). Более приглушенный вариант той же интонации разрабатывал в те же годы Анненский («Осенний романс», «Далеко-далеко...», «Лира часов», «Тоска миража», «Январская сказка», «Минута» и др.), но его влияние на последующее развитие размера было меньше.
    Стихотворением, переключившим «романтическую» интонацию с любовной топики на более широкую и неопределенную совокупность тем, было, как кажется, блоковское
           Опять с вековою тоскою Пригнулись к земле ковыли...
           ...Развязаны дикие страсти Под игом ущербной луны...
           ...Не знаю, что делать с собою.
           Куда мне лететь за тобой!..