Действительно, при знакомстве со словоизменением таких индоевропейских языков, как латынь и особенно санскрит и древнегреческий, первое впечатление именно таково, что грамматическое значение не может быть локализовано в одной части словоформы, а как бы «растекается» по всей словоформе в целом (отражаясь, впрочем, скорее, на ее «правой части» — традиционный термин «окончание» и в этом случае оказывается психологически точным). В результате лексическое и грамматическое значение оказываются в формальном плане соединены необычайно тесно; этот феномен П. Мэтьюз называл «множественной манифестацией» грамматического значения (англ. тиШрк ехропепсе). Простейшими примерами являются латинские словоформы типа 1етри$ ‘время [НОМ. ЕД]’ ~ {етрот ‘время [ГЕН. ЕД]’; еще более характерны случаи типа греч. отит! ‘я возникаю [ПРЕЗ. ИНД. АКТ]’ ~ дгбга ‘я возник [ПЕРФ. ИНД. АКТ]’ или дат&е! ‘он побеждает [ПРЕЗ. ИНД. АКТ]’ — едйтё ‘он был побежден [АОР. ИНД. ПАСС]’; но наиболее яркий свод примеров из числа обескураживающих сторонника «комбинаторной» морфологии, пожалуй, предоставляет санскрит. Ср. несколько фрагментов санскритских глагольных парадигм (приводятся только формы 3 ЕД):
                                       (а) глагол ‘делать’:
       НАСТ. ВР:  кагоИ (АКТ) ‘он делает’, киги1е (МЕД) ‘он делает себе’,
                                кпуа!е (ПАСС) ‘он делается, его делают’
       ПЕРФЕКТ: сакага (аКТ) ‘он сделал’, сакге (МЕД) ‘он сделал себе’ АОРИСТ:    акагзИ ‘он делал’