Шесть тонких гильз с бездымным порохом Вложив в блестящий барабан, Отдернул штору е тихим шорохом, Взглянул на улицу в туман... («Самоубийца», далее - реминисценция из Куз-мина); Я подойду к холодной проруби, Никто не крикнет: «берегись!»... («Утопленник»); ...Ибуду водку пить горячую, И будет молодости жаль... («Бульварная»); Мой труп в могиле разлагается, И в полновластной тишине, Я чую, - тле-
48
Глава 2
нье: пробирается, Как жаба скользкая, по мне... («Мысли мертвеца»); ср. у позднего Тинякова: Существованье беззаботное Природа мне в удел дала: Живу - двуногое животное, - Не зная ни добра, ни зла... В свои лишь мускулы я верую И знаю: сладостно пожрать! На все, что за телесной сферою, Мне совершенно наплевать...
    Любопытно, что здесь подражатель-тематиза-тор как бы указал дорогу образцу: поздний Брюсов обращается к этому размеру часто (после 1910 г. не менее 13 раз), и самые заметные из этих стихотворений - о смерти и о страсти - обычно столь же аккуратно классифицируют и ту, и другую: «Демон самоубийства» (1910: яд, нож, мост, револьвер), «Царица страсть» (1915: мальчик, девушка, женщина), «Выходы» (1916, рифмовка ДЖДЖ; об этом стихотворении неожиданно вспомнил Эренбург в 1967: «Мое уходит поколение... Исхода нет, есть только выходы...»), «Уйди уверенно» (1916), «Одно лишь» (1921: «Я ль не искал под бурей гибели...»). Не исключено, что и Ходасевич оглядывался на эти стихи Тинякова в берлинском «Нет, не найду сегодня пищи я...» (1923, про уличных собак).