Отуманилася Ида; Омрачился Илион; Спит во мраке стан Атрида; на равнине битвы сон... («Ахилл», с подражанием шиллеровскому размеру).
    Двадцатые годы для Жуковского, как известно, - творческая пауза; а после них, в 1830-е годы, хореи у Жуковского - как и у Пушкина! - перестают быть субъективно-лирическими и становятся стилизациями: романсы исчезают, баллады остаются:
    Пал Приамов град священный; Грудой пепла стал Пергам... («Торжество победителей», из Шиллера);
    Снова гений жизни веет, Возвратилася весна... («Жалобы Цереры», из Шиллера);
    Перед дверию Эдема Пери тихо слезы льет: Никогда не возвратиться Ей в утраченный Эдем!.. («Пери»);
появляются басня («Солнце и Борей»), сказка («Спящая царевна»), стилизация восточного:
    В степь за мной последуй, царь! Трона там ты не найдешь, Но найдешь мою любовь... («Песнь бедуинки»);
стилизация испанского («Сид» из Гердера, «Алонзо» из Уланда):
288
Глава 8
    Из далекой Палестины Возвратясь, певец Алонзо К замку Бальби приближался, Полон песней вдохновенных...;
стилизация собственных ранних стихов (ср. пушкинские переработки лицейских стихов для собрания стихотворений 1826 г.):
    Младость легкая порхает В свежем радости венке, И прекрасно перед нею Жизнь цветами убрана... («Тоска»);
    Всем владеет обаянье! Все покорствует ему! Очарованным покровом Облачает мир оно... («Мечта»).
    И, наконец, появляется то, чего у Пушкина не было, - стилизация русского XVIII в.: «Русская песня на взятие Варшавы»: