294
Глава 8
К нам зашедших за порог, Бог в особенности немцев, Вот он, вот он, русский Бог.
    Отталкиваясь от песни, Вяземский иронически придает ей утрированный отстраняющийся пафос в стиле Дениса Давыдова («Эй да служба! Эй да дядя! Распотешил старина! На тебя, гусар мой, глядя, Сердце вспыхнуло до дна...», «...Здравствуй, русская молодка, Раскрасави-ца-душа, Белоснежная лебедка, Здравствуй, матушка зима!..»). От себя же он привносит в песню меланхолические мотивы:
    ...И в бесчувственности праздной, Между бдения и сна, В глубь тоски однообразной Мысль моя погружена... («Дорожная дума»);
    Сердца томная забота, Безыменная печаль! Я невольно жду чего-то, Мне чего-то смутно жаль... («Хандра (песня)»).
    От застольной песни за здравие приходят к Вяземскому 4-ст. хореи обоих «Поминок», 1854 и 1864 гг.:
    ...В их живой поток невольно Окунусь я глубоко - Сладко мне, свежо и больно, Сердцу тяжко и легко.
    Независимо от песни в 4-ст. хореи Вяземского входят разве что описательные стихи: «Петербургская ночь», «Ночь в Ревеле», «Степью», «Венеция», «Чуден блеск живой картины...», «Ни движенья нет, ни шуму...» - это явная экспансия тематики, характерной для его позднего 4-ст. ямба. Однако и здесь можно заподозрить связь с песней - точнее, с романсом - в самом начале этого ряда: «Петербургская ночь» с ее припевами («Дышит счастьем, Сладострастьем Упоительная ночь! Ночь немая, Го-
«На воздушном океане...»        ___ 295