Однако наряду со следованием традиции уже здесь есть настойчивые лексиче-
ские повторы, которых «не должно» быть в прозе, даже ориентированной на музы-
ку — они возможны и необходимы именно и только в музыке.
    Но музыка Мнацакановой — это именно словесная музыка, музыка, состав-
ленная из слов (единственных, священных, заветных, как называет их поэт),
смыслы которой возникают одновременно из звучания (как в саунд-поэзии)
и из смысла отдельных слов, которые могут быть связаны в фразы (как ключевое
для поэмы «Настанет март» словосочетание «Настанет март как будто март наста-
нет», видоизменяющееся затем на протяжении всего объемного текста), а могут
быть абсолютно синтаксически свободными (как это происходит в «Книге дет-
ства» и последних, наиболее раскрепощенных от вербальной зависимости главах
«Метаморфоз»). Неслучайно и то, что в этом мире одновременно звучат слова
русские (с детства родные), немецкие (язык новой родины) и латинские (язык
родины вечной — музыки). Именно поэтому произведения Мнацакановой нужно
прежде всего слушать — слава богу, в наше время это совсем не сложно, записи
ее чтения существуют.
    Помню, как однажды мне посчастливилось быть на ее выступлении в Москве,
меня пригласил на него Генрих Сапгир, сказав, что это непременно надо именно
видеть и слышать, одного чтения глазами тут недостаточно.
    Имя Сапгира возникло здесь совсем не случайно: многие его словесные опыты