Не отделяя формально, с помощью подзаголовка, финализирующую текст про-
заическую коду от стихотворной части, поэт тем не менее (именно с помощью
«способа записи») так же однозначно и четко противопоставляет ее основному
стиховому «телу» еще одного своего стихотворения — «Говорить о поэзии означа-
ет говорить о ничто...» [Драгомощенко 2011: 355‒357].
    В других текстах Драгомощенко смягчает это противопоставление, и тогда
прозаические фрагменты достаточно плавно «перетекают» в стихотворные и об-
ратно; однако как раз с помощью «способа записи» мы всегда видим, где кончается
одно и начинается другое. Например, в тексте «Мелькающие вещи», состоящем
из двух частей, первая написана свободным стихом, а вторая — прозой, в которую
вмонтированы четыре коротких стихотворных фрагмента (от четырех до шести
строк), именно за счет «способа записи» воспринимающиеся как своего рода ил-
люстрации к прозаической части текста [Там же: 47‒49].
    Еще сложнее обстоит дело в более протяженных произведениях. Так, «Кон-
дратий Теотокополус на перекрестке в ожидании гостя» состоит из шести стихо­
творных и пяти прозаических частей, сменяющих друг друга; здесь прозаические
рассуждения тоже контрастно противостоят лирическим в своей основе стихо­
творным фрагментам [Там же: 359‒370].
    Наконец, применительно к тексту «Не все открылись криптограммы почек...»
[Там же: 373‒379] можно говорить уже не о двух, а о трех принципиально раз-