Наконец, несколько замечаний, связанных со взаимоотношениями ученого с по-
этическим авангардом, тоже дающих основания для включения Гаспарова в совре-
менный ему литературный процесс.
    Начну с воспоминания. Однажды в перерыве какого-то многолюдного научно-
го собрания, на которые Михаил Леонович в начале своей работы в РГГУ ходил,
возможно, из любопытства: все-таки, это было тогда нечто совершенно новое, со-
вершенно непохожее на занудный и абсолютно предсказуемый официоз советского
времени, — я подошел к нему, как всегда, с каким-то вопросом. Ответив, Гаспаров
неожиданно спросил сам: «Юрий Борисович, хотите, я покажу Вам свое любимое
стихотворение?» Я даже опешил: всегда думал, что любимые стихи бывают только
у школьниц, но тем более поспешил согласиться. Тогда Михаил Леонович достал
из пиджачного кармана небольшой листок бумаги и развернул: на нем известным
всем нам каллиграфическим почерком было изображено визуальное стихотворе-
ние кого-то из немецких конкретистов в русском переводе. Каюсь, не запомнил —
может быть, потому что был несколько ошарашен. Но скорее всего, это было хре-
стоматийное теперь стихотворение Ойгена Гомрингера, которое Михаил Леонович
воспроизводит в своем «Очерке истории европейского стиха», в разделе «Стихи
для слуха и стихи для глаза»:
                        6.9. Михаил Гаспаров, ученый поэт                     745