С легкой руки В. Полухиной, И. Сухих и других исследователей, писавших
о прозе И. Бродского, стало принято считать, что она — «продолжение его по-
эзии», полигон для «использования стихотворных технологий» в прозе и т. д. Не-
случайно Л. Лосев перечисляет в числе русских «антицедентов» книги Бродского
«Watermark» прозу Пастернака, Мандельштама, Цветаевой, Шкловского, Розано-
ва и Достоевского — авторов, самым активным образом экспериментирующих
с «внесением стихового элемента в прозу» (Ю. Тынянов) [Лосев 1996: 237].
    Тем не менее утверждения, будто бы поэт «в своей прозе следовал структуре
собственных стихов» и использовал в ней «музыкально-поэтическую повествова-
тельную стратегию» [Полухина 2000: 246]; что сама это проза, по С. Броуверу,
представляет собой идеальный образец «прозы поэта» [Brouwer 1997], вызывают
определенное сомнение, по крайней мере, с точки зрения интенсивности и регу-
лярности использования в этой прозе формальных элементов стихотворной речи,
того, что, вслед за Тыняновым, принято называть «внесением стихового элемента»
в прозу. По крайней мере, эмоциональная характеристика, данная И. Сухих эссе
И. Бродского «Путешествие в Стамбул»: «Матрицей этой прозы становится поэ-
зия. Она существует по ассоциативным законам стиха» [Сухих 1998: 237], — с рав-
ным успехом может быть отнесена к очень многим произведениям современной
прозы; не знай мы, что ее автор — поэт, мы вряд ли обратили бы внимание на ее