166
лу, комбинаторную схему, слишком абстрактную для анализа
отдельных произведений. Ни о какой «индивидуальности со-
общения» говорить здесь невозможно. В «логический мешок»
с надписью «улучшение — ухудшение — возмещение» помес-
тятся уже не только «Евгений Онегин», «Влюбленный Роланд»
и басня о журавле и цапле, но и вся мировая литература. Даже
в стереотипных, «формульных» жанрах фабульная схема ока-
жется конкретнее.
   Для корректного изложения фабулы необходимо четко пред-
ставлять ее структуру. Вопрос о фабульных единицах и, шире,
о членении уровня действия оказывается весьма непрост.
   А. Н. Веселовский в наброске «Поэтики сюжетов» определял
единицу сюжета (термин фабула он не использовал, хотя речь
шла фактически о фабуле) как мотив: «Под мотивом я разумею
простейшую повествовательную единицу, образно ответившую
на разные запросы первобытного ума или бытового наблюде-
ния. <…> Под сюжетом я разумею тему, в которой снуются
разные положения-мотивы… <…> Сюжеты — это сложные
схемы, в образности которых обобщились известные акты че-
ловеческой жизни и психики в чередующихся формах бытовой
действительности»70.
   Веселовский предлагал и модель, демонстрирующую переход
мотива в сюжет: «Простейший род мотива может быть выражен
формулой a + b: злая мачеха не любит красавицу — и задает
ей опасную для жизни задачу. Каждая часть формулы способ-
на видоизменяться, особенно подлежит приращению b; задач
может быть две, три (любимое народное число) и более; по