«Выхожу один я на дорогу...»
347
чужникова, «Я пришел к тебе, сгорая страстью...» Добролюбова, «Гадающей невесте» Некрасова (с выходом в социальную проблематику). Иногда кажется, что ощущение семантической способности размера опережало ее реализацию: Михайлов в 1852 г. написал пародию на любовные стихи Фета «Друг мой! мне довольно полуслова...» на два года раньше фетовского «Что за ночь!..». Приемы, выработанные в эти годы, чувствуются и в более поздних любовных стихах этих авторов: у Фета в «Отчего со всеми я любезна?..» (1882) и «Не могу я слышать этой птички...», у Случевского в «Ты нежней голубки сизокрылой...». Некоторые строки здесь уже предвещают словесно-интонационные клише, которые сложатся в XX в. у Гумилева или Есенина: «Ты не вспыхнешь, ты не побледнеешь, Взоры полны тихого огня...» (Фет).
    У Шиллера есть два очень известных стихотворения 5-ст. хореем: «Амалия», с тоской девушки по умершему возлюбленному («8сЬбп, \У1е Еп§е1, уоп \Уа1Ьа11ая \Уоппе, 8сЬбп уог а11еп 1ип§1ш§еп у/аг ег...») и «Текла», голос умершей к живому возлюбленному («\Уо 1сЬ зец ипб луо шюЬ Ып§е^епёе1, А1§ теш ЙйсЬГ§ег 8сЬайе сйсЬ еп1$сЬ\уеЫ...»). «Те-клу» еще Жуковский переложил ямбом, а хореем в 1847 г. перевел Ап. Григорьев («Где теперь я, что теперь со мною, Как тебе мелькает тень моя?..»). Именно они, скрестившись с лермонтовским «Выхожу...», дали тютчевское обращение мужчины к умершей возлюбленной (1865):