В общем контексте того, что было сказано выше, это утверждение не кажется бесспорным. Действительно, у декаузатива вполне можно выделить отчетливое «положительное» значение: это такое изменение интерпретации исходной ситуации, которое локализует причину события в том участнике ситуации, который, как правило, занимает позицию подлежащего (и который в исходной ситуации таким свойством не обладал и позиции подлежащего не занимал). Данное значение близко к тому, которым обладает, например, русская лексема сам (ср.: Стакан никто не ронял, он сам упал и Стакан никто не опрокидывая, он сам опрокинулся)', здесь ронять — лексический каузатив к падать, а опрокидываться — морфологический декаузатив к опрокидывать. При такой интерпретации отпадает необходимость и в постулировании «весьма парадоксального» класса отрицательных языковых значений: глаголы типа плавиться оказываются обычными словообразовательными производными от глаголов типа плавить. Не может к тому же не настораживать, что это «весьма парадоксальное» значение необычайно частотно: практически все языки со сколько-нибудь развитой системой актантной деривации выражают декаузативное значение. При этом декаузативы не обязательно являются морфологически производными от каузативов (как в русском языке, где продуктивного морфологического каузатива, собственно, не существует): в языке могут иметься одновременно и каузативный, и декаузативный показатель, как, например, в языке догон (где существуют многочисленные пары вида