безукоризненный. Впоследствии и вообще отошел от рифмы, тяготея к западному
          философически-созерцательному верлибру. Вместо эмоций появилась мысль <...>
          Звук он использовал лишь для забавы, в форме простейших звуковых повторов: «Бу-
          дущее — большая бешеная баба, беременная бомбой» (из книги «Азбука»).
             Общаться с ним трудно: его жизненный ритм настолько замедлен и размерен,
          настолько не походит на стандартно-буйствующую ипостась поэта, что вызывает
          чувство тоски и подавленности от ощущения его величавой и беспомощной созер-
          цательности, а сознаю, что запутался в этой фразе, но так же запутан я в его присут-
          ствии. С ним можно спорить и даже поругаться, но впечатление чего-то большого
          и беспомощного (хотя внешне он вполне благополучен, благополучнее большинства
          поэтов) довлеет надо мной. Он никогда не говорит о чужих стихах и редко — о по-
          эзии. Впечатление такое, что его это мало интересует. На самом деле он этим живет.
          (Отнюдь не в материальном смысле.) Ему приходится ходить по редакциям, выслу-
          шивать глупые похвалы от людей несимпатичных, и печатать свои серьёзные, то-
          скливо-иронические стихи под рубрикой «Юмор»2.