с ним, было очевидно, что как поэт он формировался не только под воздействием
русской поэзии Серебряного века и — позднее — англоязычной поэзии, но и под
непосредственным влиянием поэтов-современников, среди которых было немало
ярчайших индивидуальностей. То, что сам Бродский в своих эссе и интервью ни-
кого из них не называет по имени, можно считать не более чем попыткой созна-
тельно выстроить линию преемственности именно от Мандельштама, Цветаевой
и Ахматовой, с одной стороны, и Донна, Блейка и Одена — с другой, а не от Рейна,
Кривулина, Стратановского и Уфлянда, например.
    И еще одно важное предварительное замечание. На вечере памяти Сапги-
ра в Москве, в Георгиевском клубе поэт Слава Лён очень точно заметил: «У них
в Питере был Бродский, а у нас в Москве — Сапгир». Об этом же писала и Е. Не-
взглядова, точно определившая главную основу противостояния двух городов
и родившихся в них на заре так называемого Бронзового века поэтических школ:
петербургской с опорой на традицию и московской, решительно тяготевшей к ее
расшатыванию и обновлению [Невзглядова 1998: 119 и далее]. Это противостояние
сохранилось и тогда, когда Бродский оказался далеко от своего родного города: оно
безусловно коррелирует с трехвековым противостоянием двух российских столиц.
    Разумеется, у Бродского и Сапгира — поэтов, в равной степени противостоя-
щих эстетике официальной советской поэзии и отталкивающихся от нее, — было