157
Петербурга в Москву» Радищева, седьмая глава «Евгения Оне-
гина», «Капитанская дочка», «Герой нашего времени», «Мертвые
души, «Кому на Руси жить хорошо», чеховские «Холодная кровь»,
«На пути», «Степь», платоновский «Чевенгур (Путешествие с от-
крытым сердцем)», «Страна Муравия», «Василий Теркин» и «За
далью даль» Твардовского). Большая дорога оказывается как мес-
том случайных встреч, так и местом встречи старых знакомцев.
Очень часто дорога становится «символиче­ским пространством»,
метафорой человеческой жизни («Дорога жизни» Пушкина).
   На периферии хронотопической карты оказываются, с одной
стороны, поэтические топосы леса, степи, юга, Кавказа или
Сибири — место обитания цыган и бродяг, благородных раз-
бойников, безудержных запорожцев, вольных казаков («южные
поэмы» и «Дубровский» Пушкина, лермонтовские «Мцыри»,
«Вадим», «Бэла» и «Тамань» в «Герое нашего времени», «Та-
рас Бульба» Гоголя, «Казаки» Толстого, «Соколинец» и другие
сибирские рассказы Короленко, ранние «босяцкие» рассказы
Горького), с другой — Запад, представленный в разных иерар-
хических отношениях и эмоциональных тонах по сравнению с
обобщенным русским топосом («Горе от ума» Грибоедова, «Зим-
ние заметки о летних впечатлениях» и «Игрок» Достоевского,
«За рубежом» Салтыкова-Щедрина, «Вишневый сад» Чехова,
«Скифы» Блока).
   Пять описанных доминантных хронотопов, кажется, опре-