...Ах, подражание! Вы не припомните, Это откуда, с кого? А отражение дерева в омуте -Тоже, считай, воровство?.. (Лосев).
    Но в целом приход символизма, сторонившегося расхожей народности, положил конец популярности этого размера: у Блока мы еще читаем «Зарево белое, желтое, красное, Крики и звон вдалеке», Брюсов еще стилизует народную семантику в «Каменщике» («Каменщик, каменщик в фартуке белом...») с оглядкой на этот размер, хоть и укорачивая рифмы до женской и мужской, но в XX в. он тоже выходит из употребления.
    Все примеры на все размеры приводились выше из русской классики ХУШ-ХХ вв., из эпохи силлабо-тонического истеблишмента. В самое последнее десятилетие, после падения советской власти, господство силлаботоники в русской поэзии поколебалось, на первый план выходят полиметрия, редкие размеры из запасников (как у Бродского, в эмиграции резко сменившего свой метрический репертуар), все больше наплывает свободный стих - с обычным отставанием по сравнению с Западом. Это создает редкую ситуацию, в которой само звучание силлабо-тонических ритмов становится семантическим знаком отошедшей эпохи.
    Художественное использование этих возможностей удачнее всего осуществил Тимур Кибиров в своих больших поэмах, напоминающих центоны. Его поэма «Сквозь прощальные слезы» (1987) - за-
403