рогу дальнейшим опытам поэтов-верлибристов. И не только петербургским.
    В заключение хочется привести отрывок из «Доклада о Геннадии Алексееве»
еще одного видного деятеля петербургской неподцензурной культуры — Бориса
Останина, убедительно показавшего особенности художественного видения поэта
через сопоставления с его живописью:
         Что делает поэт Алексеев? <...> он использует повторяющиеся грамматические
      и лексические элементы (фрагменты фразы, однородные части речи). Протоколиру-
      ющее письмо Геннадия Алексеева отчасти напоминает каталогизирующую технику
      концептуалистов, однако, работая, как и они, с логико-грамматическим материалом,
      поэт, в отличие от них, проносит сквозь него природу, лирический быт и непремен-
      ный финальный сдвиг в сторону морализующей фигуры (речевой или персонажной).
      Таков один из технических приёмов, которым Алексеев огранивает (и ограничивает)
      свой вольный стих, превращая его в каркас для ускользающего действия и трагиче-
      ски опустошенного ландшафта.
         В живописи — строчная развертка, образующие панораму полосы, протокольно-
      прямые, замкнутые, не пересекающиеся, всего лишь соседствующие; в поэзии —
      строгое и неукоснительное членение действия, культурологические коллажи-пано-
      рамы, отказ от поэтического связывания мира посредством уподоблений и метафор.
      В этом отказе угадывается сознательное отклонение и, следовательно, технический