Литература ведь испокон веку так или иначе боролась с литературностью, словно
      пытаясь изжить самое себя и отождествиться с реальной жизнью. Стремление диа-
      лектически противоречивое, по-разному себя проявлявшее, но очень характерное,
      исконное. И надо сказать, что в каком-то смысле Хармс выявляет эту тенденцию
      с небывалой полнотой и последовательностью. Дальше Хармса в этом отношении,
      пожалуй, зайти еще никому не удавалось. <...> Секрет именно в том, что Хармсу
      не надо бывает ни «снижаться», ни «возвышаться» — удивительным образом он
      всегда оказы­вается уже здесь же, на одной доске с читателем, за одной партой, в од-
      ном трамвае, под корочкой папки одного делопроизводства. <...> Хармс умеет, как
      никто другой, <...> строить ситуацию вне классических рамок произведения, сверх-
      ситуацию, внутри которой словно бы оказывается и само произведение — и оказы-
      вается как нельзя более уместным — иначе говоря, удивительно умеет «поставить»
      произведение по отношению к читателю. Какая-нибудь миниатюра Хармса норовит
      вести себя с нами так, словно она вообще и не литературный текст вовсе, а что-то
      функциональное, какая-то реплика «по делу». В каком-то смысле ведь наша обычная
      житейская речь всегда точней речи художественной, просто по­скольку самая высо-
      кая художественная точность — несколько не то, что строгая обусловленность жи-
      вой речи реальной ситуацией (П, 201).