Попробуем рассмотреть механизм рецепции этого четверостишия. Прочитав
две первые строки, читатель воспримет их как рифмующиеся, хотя неравнослож-
ность рифмы кого-то может смутить. Однако появление третьей строки ставит все
на место, теперь очевидно, что рифмуются первая и третья строки, что вполне
привычно, но статус второго конечного созвучия пока остается двусмысленным:
ведь возможно, что автор выстраивает длинный рифменный ряд. И только появле-
ние последний строки катрена устанавливает истинную природу рифмовки стро-
фы: четные и нечетные строки формируют две рифмопары, а частичное созвучие
четных с нечетными становится дополнительным средством формирования общей
фонетической связности текста, что и является основным свойством теневой риф-
мы в понимании Баевского.
    Николай Перцов — пожалуй, единственный исследователь русского стиха, ра-
ботающий сегодня с этим понятием, — включает в него значительно более широ-
кий, чем Баевский, круг явлений; он пишет по поводу «Домика в Коломне»:
       Перекликающиеся рифменные цепи с общими гласными и согласными («теневые
    рифмы» — термин В. С. Баевского) характерны для «Домика»; нередко они пере-
    ходят из строфы в строфу; ср. строфы X–XI ([ом] — [oжъ] — [ом] — [oру] — [ом]),
    XVII–XIX ([aнъ] — [но] — [оф] — [oмньп] / [oмныj] — [но]), XXIII–XXIV ([ал] —
    [aл’и] — [ла] — [aснъ] — [ла] — [aшъ]), XXXV–XXXVI (рифменная цепь на [oj]
    пронизывает первую из этих строф, переходит во вторую [Перцов 2015: 319].