карьеру после устранения или оттеснения квалифицированных специали­
стов от руководства наукой в результате погромных идеологических кам­
паний 1920—1950-х годов. Любопытно, что никто из «внутренних врагов»,
не исключая И.А. Мельчука, Ю.Д. Апресяна и В.А. Звегинцева, не вызы­
вал такого накала ненависти, как заокеанский профессор, недосягаемый
для запретов и проработок парткомовских «теоретиков» и вряд ли знав­
ший о самом их существовании. «Усилиями лингвистических ортодоксов
Н. Хомский превратился в почти мистически зловещую фигуру, в кото­
рой сосредоточивается вся буржуазная скверна» [Звегинцев 1990: 23]. Не­
которая ирония заключалась в том, что Хомский был (и остается) актив­
ным критиком политики США, и его высказывания на эти темы нередко
с одобрением цитировала советская печать. Однако именно в связи с ка­
ким-то неприемлемым для СССР политическим заявлением Хомского в
начале 1980-х годов отдел науки ЦК КПСС, по-видимому, запретил пе-
чатно упоминать его имя иначе как в бранном контексте, т. е. он был при­
равнен к «нелицам» — эмигрантам и диссидентам.
       Кроме политических обстоятельств, дискуссия была сильно ском­
прометирована уровнем ее участников. Автор этих строк, например, был
свидетелем в 1980 г., как некий доктор наук, выступая перед аудиторией
человек в пятьдесят, с неописуемым самодовольством изрек, что никакие
негативные оценки ПГ не могут быть преувеличенными, ибо она не ме­
нее пагубна для лингвистики, чем... «новое учение о языке» Н.Я. Марра.