Третья причина достаточно распространена и требует комментария. Дело в том, что языковая интуиция не есть нечто статичное, постоянное. Она изменяется в течение времени, зависит от речевой ситуации и других параметров. В частности, на нее может влиять сам процесс исследования. Выдвинутая исследователем гипотеза способствует бессознательной «подгонке» под нее оценки правильности/неправильности языкового материала. Исследователь как бы попадает под влияние собственной теории и воспринимает языковой материал через ее призму. Более того, при продолжительном размышлении, например над семантической правильностью одной и той же фразы, языковая интуиция вообще утрачивается. Происходит своеобразное привыкание к фразе, когда ее неправильность перестает ощущаться. Ведь в большой степени правильным считается то, что присутствует в нашем языковом опыте, то, что отмечено, услышано, зафиксировано. В лабораторной работе с речью происходит нечто подобное, отрицательный языковой материал отчасти закрепляется в сознании исследователя и тем самым превращается в позитивный.
   Наконец, последнее принципиальное и естественное ограничение использования интроспекции связано с отсутствием языковой интуиции или нечеткой языковой интуицией. Это означает, что интроспекцией не может пользоваться лингвйст, изучаю-
73
щий семантику неродного языка. Особенно это касается так называемых полевых исследований, когда лингвист изучает язык непосредственно в среде его носителей (Кибрик 1972).