Ах снежный, тассилийский верблюд-мерабби ай такие урождаются возносятся
       восстают в пустыне однажды в сто лет воздымаются возвышаются маются словно
       водоросль на дне реки вешнеглиняной
         Ай верблюд родимый Джунтайр ты меня ждешь во песчаных неистовых глубях
       Сахро-Сахары
         Но!
          — Ты не будешь долго жить долго ждать белоснежный верблюд в пустыне
          Ах Натали зачем соловей в псковском снежном поле где ворон-хозяин густого
       пера — и тот к дымной проруби льнет бережется хоронится от крещенских морозов
          Ах черный маслянистый ворон — один ты друг в русском поле сиротском захоже-
       му певцу-эфиопу? ой, да!
          Но более всего я грущу когда вижу убитую птицу с сырыми неурожайными мерт-
       во мокро матовыми яйцами бледно мраморными
          Но более всего грущу когда вижу пойманную рыбу с нерожденной икрой
         Натали Натали что за бред за тьма за морок за сон
         О!..
         А когда его убили в нем было жизни еще на пятьдесят лет лет лет
         А ты снежнотелый верблюд? А ты небесный поэт на земле?
         Кого убили? Снежного верблюда-мерабби? Но зачем убивать до срока того, кто
       уже обречен родившись снежным в сыпучих пергаментных барханах со снежной
       нездешней атласной кожей?
         А когда тебя убьют поэт — в тебе будет жизни на сколько лет?
         А бессмертных поэтов разве можно убить навек?1