Судя по всему, и в других европейских странах, на языки которых СП были
еще при жизни поэта переведены [Тургенев 1982: 469-470], именно они стали од-
ним из основных источников многочисленных ПМ, появившихся в разных нацио-
нальных литературах в конце XIX — начале XX в.
    Тургеневская традиция оказалось актуальной и для русской литературы рубе-
жа веков: активно обращавшихся к ПМ символистов (И. Анненский, К. Бальмонт,
Вяч. Иванов, А. Белый, А. Блок, В. Гофман, А. Ремизов, а также поэтов и прозаиков
следующих литературных поколений (Е. Гуро, И. Бунин, Б. Пильняк, А. Толстой,
в определенном смысле — В. Розанов и т. д.). Немаловажно и то, что именно в это
время ПМ становится достоянием массовой словесности.
    Достаточно активно использовались разные формы ПМ также в советский пе-
риод истории русской словесности (М. Пришвин, И. Соколов-Микитов, А. Солже-
ницын, Ю. Куранов, В. Солоухин, Ю. Бондарев, В. Астафьев, В. Голявкин и др.),
в том числе и в литературе андеграунда — Е. Кропивницкий, В. Казаков, Б. Вах-
тин, А. Сергеев, И. Холин, Г. Сапгир.
    Очевидно при этом, что для ХХ в. наряду с тургеневским образцом ПМ были
актуальны также французские — Ш. Бодлера, А. Рембо и С. Малларме (достаточно
упомянуть, что «Парижский сплин» первого был в начале ХХ столетия переведен
и издан в России 4 раза!), а также английские образцы этой формы (прежде всего,
СП О. Уайльда, но не только они).
    В современной литературе ПМ переживает новый рассвет. Связано это,