181
развязки. Но не слишком увлекайтесь этим. В жизни много
случайного, но много и необычайного. Слову дано высокое
право из случайности создавать необычайность, необычайное
делать не случайным. Из данных случайностей вы смогли бы
сделать вполне завершенный рассказ, если бы превратили ва-
шего пассажира в убийцу».
   Писатель, однако, продолжает настаивать на авторском пра-
ве жизни: «Да-да, я думал об этом. Я прибавил бы несколько
деталей. Я намекнул бы на то, что убийца страстно любил жену.
Мало ли что можно придумать. Но горе в том, что неизвестно,
может быть. Жизнь имела в виду совсем другое, нечто куда бо-
лее тонкое, глубокое. Горе в том, что я не узнал, почему рыдал
пассажир, и никогда не узнаю…»
   «Пассажир» — история, «героями» которой оказываются
литературные жанры, рассказ-манифест, рассказ о рассказе и
новелле, сюжете и фабуле.
   Аристотелевская коллизия воспроизводится и у Набоко-
ва, но знаки оценки принципиально меняются. Критик — со­
временный Аристотель, сторонник фабулы и новеллы как эф-
фектного фабульного повествования. Писатель — чеховианец,
защитник сюжета и рассказа как незамкнутого бесфабульного
повествования.
   Но «завершенный рассказ» критика в набоковской ин-
терпретации парадоксально оказывается более прозаичным,
предсказуемым, скучным, чем «рассказ без конца», который
подбросил писателю талантливый автор-жизнь.
   Фабульный и бесфабульный сюжеты становятся полюсами,