графы» или в выделении строф и антистроф в других стихотворениях, ориенти-
рованных на античную модель; так, его «Сапфические строфы» абсолютно точно
выдерживают схему этого типа строфы в ее русской вариации [Завьялов 2003:
26, 36].
    Тем не менее и Завьялов в ряде случаев вступает в осознанное противоре-
чие с собственным знанием: таковы, скажем, его «Автомобильные терцины», не
имеющие никакого отношения к терцинной форме и являющиеся рефлексией по-
эта на традиционно связанные с формой поэмы Данте ассоциации со смертью
[Там же: 49].
    Аналогичным образом поступает и Максим Амелин, которого (по крайней
мере, как автора известных переводов Катулла и «Приаповой книги») тоже невоз-
можно упрекнуть в незнании законов античного стиха и его классических имита-
ций: тем не менее он вполне сознательно рифмует, например, свои логаэды и по-
зволяет себе другие вполне сознательные вольности.
    Кстати сказать, Амелину принадлежат также разыскания в области истории
русской силлабики и свободного стиха, старообрядческого духовного стиха и т. д.
[Амелин 2011].
    Теоретическое обоснование авторефлексии поэта дает Аркадий Штыпель в сво­
их «Стихах с комментариями»:
         Воодушевясь книгами Ю. М. Лотмана и М. Л. Гаспарова, я решил заняться анали-
      зом своих собственных стихов. Потому что пока дождешься, чтобы это сделал кто-то
               Теория стиха в манифестах и рефлексиях русских поэтов...             989