с несомненно прозаическими эпиграфами, которые затем естественно входят в
ткань стиха.
    В этом ряду можно назвать, например, стихотворение «Погребение поэта»
с эпиграфом из воспоминаний И. И. Васильева о А. С. Пушкине: «Был ли кто при
погребении поэта, кроме одного полицейского чиновника, сведений не имеется».
Текст стихотворения начинается несколько измененной фразой эпиграфа: «Был
ли кто при погребении, / кроме одного полицейского чиновника / с распухшей
от флюса щекой?», которая затем, еще более варьируясь, появляется в начале пяти
из шести строфоидов. Тут мы имеем дело с простейшим случаем: чужой проза-
ический текст превращается в поэтический, становясь элементом повтора, то есть,
максимально активной стихообразующей части текста.
    Сложнее происходит превращение и обыгрывание эпиграфов из Камю, Яспер-
са и Кьеркегора в «Вариациях на экзистенциалистские темы» 1979 г. и в циклах
«На темы Ницше» и «На темы Евангелия», где само понятие темы в значительной
степени сближается с музыкальным: перед нами — словесные вариации, развива-
ющие и обыгрывающие тему-цитату.
    Можно сказать, что Алексеев оказался одним из немногих авторов, чье поэти-
ческое творчество уже в 1960‒1980-х гг. почти целиком было связано со свободным
стихом. Верлибр Геннадия Алексеева — оригинальное явление, доказавшее прежде
всего жизнеспособность этой формы стиха для русской поэзии и проложившее до-
рогу дальнейшим опытам поэтов-верлибристов. И не только петербургским.