В предисловии к своей книге 1998 г. «Мелика» Сергей Завьялов демонстра-
тивно открестился от постмодернизма, заявив буквально следующее (обширная
цитата здесь необходима):
      История поэзии знает немало эпизодов, когда ощущение исчерпанности той или
   иной традиции вызывало почти физиологическое отвращение при соприкосновении
   с ее царственным облачением, превратившимся от длительной носки в истрепанное
   рубище. И всякий раз виделись два выхода из этой ситуации: выход «кинический»,
   когда поэт или нарочно раздирал остатки царской мантии, подставляя срам ветру,
   или, наоборот, шутовски подмигивая, утрировал псевдовельможные позы (обычно
   этот вариант сопровождался еще и идеологией отрицания предыдущей парадигмы),
   и выход «филологический», когда обветшавший механизм подвергался диагности-
   ке, и в ее результате следовала операция по трансплантированию новых источников
   питания и силовых агрегатов, но культурный континуитет поддерживался как бы
   на физиологическом уровне, и сам менталитет, хирурга ли, технократа, не требовал
   революционных жестов в идеологии.
      Такой видится реформа греческого стиха в ранней Византии <...>
      Не нечто ли подобное мы наблюдаем на картине, являющей нам, подобно «По-
   следнему дню Помпеи», групповой выход из-под развалин русской силлаботоники,
   где живописные жесты (Дыр бул щыл / убещур / скум...) и стебо-семантические
   пируэты (Выходит слесарь в зимний двор / глядит, а двор уже весенний...) стоят