Но вернемся к ремейкам Тимофеевского — дальше я буду употреблять это
слово без кавычек, вполне осознавая его нетерминологичность. У Тимофеевско-
го оно обозначает стихотворный диалог с предшественниками, который можно
назвать интертекстом, переделкой, пародией, а иногда и просто цитатой. Точнее
всего, наверное, было бы говорить об этом явлении словами Тынянова о пародич-
ности [Тынянов 1977: 290] или пародичном использовании текстов-предшествен-
ников — несмешной, уважительной пародии, почти подражании.
    Тут интересно вспомнить опыт другого русского поэта ХХ в. — Владимира
Жаботинского, в 1931 г. озаглавившего целый раздел своего парижского сборни-
ка стихов «плагиатами»; как пишет Марк Соколянский, этим словом он «называл
(в определенном контексте) стихи, созданные на хорошо известные литературные
темы или под явным влиянием другого поэта [Соколянский 2001: 118].
    Как видим, со строгостью определения и тут не все в порядке; оно и понятно,
поскольку поэты творят не непротиворечивые однозначные термины, а многознач-
ные противоречивые стихи, а уточнять и толковать их — дело наше, филологиче-
ское. Поторопимся перейти к нему, вспомнив только точное замечание о Тимофе-
евском Владимира Новикова:
       Поэтика Тимофеевского строится на канонизации авангардного опыта русского
    стиха. Это рационализация иррационального, придание ясного смысла конструк-
    циям и приемам, изначально бессмысленным... Схематизируя, можно сказать, что