Это — очень тонкая стилизация (не под Шекспира, а под его русские переводы),
что особенно ощутимо в построении диалогов и прихотливой прозиметрической
игре. «Рометта» — монолог прекрасного юного гермафродита, объединившего
двух шекспировских персонажей. Кроме того, шекспировские темы и аллюзии
без труда обнаруживаются еще в нескольких монологах. Так, «Деревья» — ва-
риация на тему монолога Офелии; в нем героиня вынимает поочередно из своей
цветной корзинки загадочные бастан, мефунию, бусик, камераду, лапид, сверею,
мастамагонию, показывая их при этом публике, кратко характеризуя (как Офелия
цветы) и украшая ими себя. Ср. также в «Амадее и Вольфганге»: «Казалось, я —
шекспировский Просперо / и палочкой волшебной вызвал бурю / в самом себе»;
в «Омеге»: «Нет, вырви три-четыре волоска / из бороды, подуй на них, поплюй /
и все кругом преобрази, Просперо»; в «Субъект и объект» — апелляцию: «Смотри,
Лоренцо».
    «Амадей и Вольфганг», в свою очередь — «перелицовка» одной из «Малень-
ких трагедий» Пушкина, основанная на идее двойничества, в которой «бытовой»
Амадей (Сальери) убивает возвышенного Вольфганга (Моцарта) и продолжает
жить. Пушкин — правда, прежде всего как поэт — упоминается и в «Прологе»
книги, как автор идеи молчания (с отсылками к эквивалентам текста в «Онегине»
и «Ненастный день потух...»); там же упоминается история о перемене ремарки
в «Борисе Годунове» — с «народ ликует» на «народ безмолвствует».