Последующее десятилетие ознаменовалось интенсивно растущим интересом к категории эвиденциальности (которая после сборника под редакцией Чейфа и Николс, строго говоря, перестала быть «экзотической»); это был период дальнейшего накопления материала и большего внимания к языкам Старого Света. Данное смещение акцентов было вполне закономерным, так как именно этим языкам в сборнике Чейфа и Николс уделялось наименьшее внимание; в то же время выработанную универсальную классификацию эвиденциальных значений было интересно применить к новому материалу, как уже известному, так и неизвестному. Не удивительно, что в этот период в основном выходят сборники статей, посвященные эвиденциальности в языках Старого Света - такие, как Сиеп!скёса (ей.) 1996 и его продолжение СиеМскёса, ЬапйаЪиги (ейз.) 2007, ^окапзоп, Шах (ейз.) 2000, а также Бепйа1е, Тазшошзкг (ейз.) 2001 (опубликованный как специальный выпуск^ои^па^ о/ Ртадшайсз). Однако все названные работы являются далеко не только собранием новых фактов - в каждой из них предпринимались и попытки внести вклад в теорию эвиденциальности и в классификацию эвиден-циальных значений. Нередко эти попытки в той или иной степени полемичны по отношению к классификации Т. Уиллета, учитывавшей в большей степени материал языков Нового Света. В теоретическом отношении особенно важно восстановление в правах лазаровского «медиатива» (или «индиректива», в терминологии Л. Юхансона и его тюркологической школы) как обобщающего термина по отношению к