При этом эпитафии далеко не всегда доходили (так же как давыдовская) до кам-
ня: как справедливо указывает А. Невский, «опубликованные, в большинстве сво-
ем, в периодической печати, альманахах и беллетристических сборниках, они, как
правило, помещались в традиционных для русских периодических изданий того
времени разделы — “эпитафии” или “надгробия”. И сами сочинители, и читающая
публика воспринимали их как явление прежде всего литературное, что указывало
на эволюцию жанра, объединившего к началу XIX столетия два понятия, различав-
шиеся в древности: “эпитафию”, непосредственно предназначавшуюся для над-
гробных памятников, и “кенотафию”» [Невский].
    К числу подобных литературных явлений относятся многие эпитафии, на-
писанные в форме свободного стиха и существующие только в виде публикаций
(а отнюдь не на камне) — например, одна из самых ранних в коллекции Т. Царько-
вой — анонимная эпитафия Сергию Радонежскому, датированная второй полови-
ной XVII в., написанная, как утверждает ученый, «в редком для русской литературы
жанре элогиума — неметрического поэтического произведения» [Царькова 1998:
477], то есть, по сути дела, свободного стиха:
                           Гроб, его же зриши, путниче,
                        Златом, сребром, драгими камении
                                   Гроб никако,
                           Но столп яко Давидъский он.
                          Тысящи щитов, тысящи мечей,
                          Тысящи броней, тысящи стрел