<...>
   — Какой ужасный ужас! — искренне возмутилась незарифмованная девочка. —
Дайте мне эту гадость, я порву, чтобы и следа не осталось. — Пожалуйста, — с го-
товностью согласился сочинитель. — Только здесь ничего не написано, это само
из воздуха взялось.
   Она и сама была милая, робкая, доверчивая, со свежими снежинками, ещё
не растаявшими на беззащитной шапочке. Этой небойкой пригожести, несмелой
доброжелательности, этим снежинкам — не выходило отказать. Ее кроткое во-
просительное вмешательство в мое сидение на кухне походило на ласковое сочув-
ствие, а не на докучливое любопытство. Мы невнятно сговорились, // что я от-
вечу на вопросы, не изъявленные, не заданные впрямую, отсутствующие. С этим
обещанием, как с удачей, она отправилась в свой путь по зимнему дню, может
быть дальний и нелегкий. Опять мы остались один на один с шариком и как бы
в сходных, если / не равных положениях. Сторонние обстоятельства понуждали
нас разомкнуть дрему охранительных ресниц, обнажить устье зрачков, берущих
исток во взгорбьях темени, — приглашали задумчивый моллюск на бал погостить
на блюде устриц. Втайне я полагалась на участливую подсказку шарика. То, что он
имеет врожденные и вмененные ему предсказательные способности, как оказалось,
известно не только мне.
                                    <...>
                          В дырявом одеянье длинном,
                          дитя умершее качая,
                          он Лиром был, и слезы лил он,