щих эстетике официальной советской поэзии и отталкивающихся от нее, — было
много общих черт. Нам, однако, интереснее и важнее показать не их, а отличия,
возможно несколько заостряя и укрупняя их.
    Прежде всего, общий пафос каждого поэта, напрямую связанный с выбранной
им социальной ролью. Бродский сознательно выступает как поэт-пророк, провоз-
вестник истины, обличитель мировых пороков, творец тотального мифа. Эта роль
подразумевает серьезный тон повествования и большой объем продуцируемых
текстов; ирония, без которой не мог в конце ХХ в. обойтись ни один крупный поэт,
сведена у него к минимуму (кстати, характерно, что Сапгир в своих кратких вос-
поминаниях о встречах с Бродским отмечает в нем именно эту черту: «Ироничный.
И в первую очередь, по отношению к самому себе» [Сапгир 1996: 15]). Как часто
случается, поэт увидел в собрате по перу именно свою главную черту: все творче-
ство Сапгира проникнуто иронией и самоиронией, чего нельзя сказать о большин-
стве произведений Бродского.
    Постмодернистская ситуация, в которой объективно оказались оба поэта, ска-
залась на их творчестве по-разному: Сапгир, с увлечением отдававшийся веяниям
времени, охотно «впускал» в свое творчества как самые разнообразные новации
(неофутуризм с его заумью, визуальную поэзию, конкретизм, мейл-арт), так и ди-
алог с традицией (древнерусской поэзией и русской классикой XVIII и XIX вв.;
европейским сонетом); Бродский, напротив, за исключением нескольких стихо­