В ту ночь я не думала об этих стихах, да и можно ли осмыслить немыслимое ла-
    комство невыговариваемости: «Укропу к супу б накрошил»? Да и не об этом я сей-
    час, не об этой замкнутой музыке препинаний, равно питающей слух, // нюх, взгляд
    и ощупь, — только будемте нежны и осторожны, пожалуйста.
       В ту ночь, давно уже, я извлекла / лоб из ладоней и увидела на потолке плеск
    и блеск воды. Обещанная «латынь ливня» жила в саду за окном и отражалась в по-
    толке Его Венецией... [Ахмадулина 2012: 470‒471].
   Сравним в очерке поэтессы «Итальянцы в России»:
       Что за чудная ночь эта нынешняя ночь, ей-ей, в ней есть что-то италийское, такая
    вдруг мягкость и влажность в природе, // и отсветы воды дрожат на потолке. По-
    нимаю, что дождь наполнил сад, а все-таки — Пастернак так когда-то проснулся
    в Венеции: отсветы воды дрожали на потолке. Когда и я однажды проснулась в Вене-
    ции, я прочла в потолке не золотую игру бликов, а отражение отражений, описание их
    Пастернаком, // превосходящее силой и прелестью явь моего пробуждения. И долго
    еще это венецианское утро казалось мне его сотворением и собственностью, и не жаль
    было, что меня как бы нет, а он / — невредимо-юн и счастлив [Ахмадулина 2012: 419].
   Вспомним, что примерно в таком же «пастернаковском» лексическом и зву-
ковом ключе оформлен очерк не менее горячо любимой Ахмадулиной Марины
Цветаевой о Борисе Леонидовиче «Световой ливень» [Орлицкий 2008: 161]; млад-