Многое из этого: и внимание к быту, в том числе далеко не идеальному, и апел-
ляция к искусству прежних эпох, не укладывающемуся в прокрустово ложе офи-
циального эстетического канона, и, напротив, критическое отношение к «разре-
шенной» партийной литературе, наконец, ирония — типологически сближает по-
этический мир Кропивницкого с мирами его современников — обэриутов и других
авторов, в той или иной мере тяготеющих к их специфическому взгляду на окру­
жающую действительность: А. Николеву, С. Нельдихену, Г. Оболдуеву, также прак-
тически не печатавшихся в советское время. Кроме того, тяготение к художе-
ственному примитивизму, изображению языком поэзии точки зрения «рядового»
человека сближает Кропивницкого с такими поэтами, как Ф. Чернов, К. Некрасова
и т. д. [Давыдов 2000].
     Теперь — о стихотворной технике Кропивницкого, вполне соответствующей
его идеологической и эстетической позиции, и ее месте в русской поэзии середины
ХХ в. С точки зрения метрики эту технику характеризует использование нейтраль-
ной, до неузнавания стершейся силлаботоники, в первую очередь ямбов и хореев,
обилие которых вполне соответствует расхожему представлению о «народной» по-
эзии (а на самом деле — об ее искусственных литературных имитациях), тут мы
ничего особенно интересного не обнаруживаем, хотя сама апелляция к маловыраз-
ительному стиху, аналогичному используемому в советской официальной лирике,
безусловно, имеет вполне концептуальное значение.