Последующие стихотворения этой традиции иногда прямо копировали какие-нибудь из этих образцов. Так, Круглов («В бабки», 1876: «На лужайке, близ дороги - Множество ребят...») воспроизводит никитинское «Утро...», только тоскует в концовке не сиротка, а барчук, которому тоже нельзя играть с ребятами. Так, Синегуб («Ночь в тюрьме», 1873-1878: «Сторож ходит за дверями, Сон его клонит...») воспроизводит огаревского «Сторожа», только эмоциональная кульминация «И тоска одолевает Все сильней, сильней!» передана от сторожа лирическому герою-узнику. Повествовательный элемент обычно не усиливается, описание не превращается в рассказ (хотя смежная традиция баллады и могла бы толкать на это) - такие стихотворения, как «Горе» Сурикова, выглядят довольно редкими исключениями (1872: «Получил письмо от внука Дедушка Федот... Пишет внук, чтобы не ждали Денег от него... У него по самый локоть Отнята рука...»). Майковское заглавие «Картинка» остается типичным для ощущения этой семантической окраски.
    Вместо баллад на «картинки» влияют серенады с их перечневыми пейзажами. Самый любо-
«Спи, младенец мой прекрасный...»           225
пытный случай - это «Ночлег в деревне» Никитина (1857-1858): первые две строфы его воспринимаются как очередная пародия на «Шопот, робкое дыханье... И заря, заря!»:
    Душный воздух, дым лучины, Под ногами сор, Сор на лавках, паутины По углам узор; Закоптелые полати, Черствый хлеб, вода, Кашель пряхи, плач дитяти... О, нужда, нужда! -