она разделяет меня на сто половинок и запускает в Кремль,
еле освоясь, я замечаю, что стою среди тех, кто
со стороны фундамента видит: сводов небесных — семь.
Над головами сидящих — минареты теней, будто с бухты
в сектор обзора входит предрассветный Каир,
или президиум снизу нанизан на маломощный проектор...
Аплодисменты и речи, идет заседание и переходит в пир.
Первый — здесь, и — Шестой, а между ними, пялясь
выработанным нутром, шахта сидит, известная на весь мир,
Пятый выпячивает губу и задирает синхронно палец,
марганец кислый так растворяется, как танцовщица — ткань
газовую распускает по залу; Третий глядит, оскалясь.
Я различал в их движениях медленных некую грань,
дрянь ли, стекляшка, казалось, что остренький кубик
прямо за ворот попал им, — попробуй, достань!
Это был временной разнобой, словно ленту архивную крутят,
купол зала моргал, словно бык, понимающий, что — убит.
Мне ж открылся закон совпадения материалов и судеб.
Я любил побережья в морской капусте, под лунами — неолит,
и еще — если налит стакан каберне, излученный маковым полем...
Нет, я здесь, я спускаюсь всё глубже в казенную мглу пирамид,
разделенный на сто половинок, я двигаюсь роем, застолье,
что ли, в шествие переходит, — все стремятся в тоннель,
и, сплетясь, как початок большой кукурузы, скрываются в штольне.
Что несли они? что заслоняли собой? какова была цель?
Ель шинельная с голубизной, отвечай мне прямой наводкой!
Годы смерти несли и великого страха постель.