178
что порой кажется, что его вообще нет, а потом, когда глаза
привыкают к сумеркам и различают очертания предметов в
пространстве, мы начинаем понимать, насколько совершенен
рассказ, как точно и верно в соответствии со своим видени-
ем Чехов выбрал одно, другое, третье, собрал их в единое
целое, чтобы создать нечто новое. Невозможно сказать „это
комично“ или „это трагично“, так же как нельзя с полной
уверенностью утверждать (поскольку нас учили, что короткие
рассказы должны быть короткими и компактными), является
ли это произведение, столь расплывчатое и незаконченное,
вообще коротким рассказом»89.
   Что же происходит с действием в чеховской теории и прак-
тике? Как перевести эти наблюдения в систему понятий, ко-
торую мы развиваем?
   Специфику фабульного строения, «фабульной гусеницы»
определяет, если всмотреться, кульминация, катастрофа (в тра-
гедии), новеллистическая пуанта. Именно от высшей точки
отсчитываются завязка и развязка.
   При отбрасывании, уничтожении кульминации «фабульная
гусеница» превращается в червяка, закрученная событийная
спираль — в прямолинейную проволочную линию, причин-
но-следственная связь эпизодов — в хронологическую после-
довательность, четко обозначенные мотивы-действия («Кто
изобретет новые концы для пьесы, тот откроет новую эру. Не
даются подлые концы! Герой или женись или застрелись, дру-
гого выхода нет», — шутит Чехов) — в поток подробностей-
событий (акцент падает на неожиданные места).