(Кажется, еще не отмечались два образца, к которым восходит это знаменитое стихотворение, оба из 1840-х годов, оба еще не лермонтовской,
254
Глава 7
а вельтмановской строфой: Доводчиков, «Ночи разгульные, ночи бессонные, Вам не вернуться назад...» и Губер, «Ночи бессонные, ночи мучения, Скоро ли минете вы?..»)
    Живучесть лермонтовско-тургеневских стереотипов видна и в том, что не только Фофанов повторяет тургеневский снежный пейзаж:
    Сумерки бледные, сумерки мутные Снег озарил перелетным мерцанием. Падают хлопья -снежинки минутные, Кроют все белым, как пух, одеянием... Грезы так падают, грезы сомнения, В сумерки бледные сердца мятежного... -
но и такой новатор, как юный Брюсов (впоследствии весьма сурово судивший о Фофанове), даже в такое стихотворение, как любовное «Глупое сердце, о чем же печалиться...» (1895), вносит все те же образы:
    Тянется поле безмолвное, снежное, Дремлют березки в безжизненном инее, Небо нависло -уныло-безбрежное, Странно-неясное, серое, синее...
    3. Молитва и родина. Такова первая семантическая традиция, идущая от лермонтовского и тургеневского стихотворений. Спрашивается, неужели параллельно с ней не возникали другие, которые обеспечили бы животворную противоречивость семантических ассоциаций? Возникали, но скудно и слабо и не выдерживали конкуренции. Можно назвать две: происхождение одной совершенно ясно, а происхождение второй пока загадочно.