Была жар Леса горел Нудно
Тянулось врем На соседней даче
Кричал пету Я вышел за калиткТам, прислонясь к забору, на скамейке
Дремал бродячий серб, худой и черныСеребряный тяжелый крест висел
На груди полуголо Капли пота
По ней катилис Выше, на заборе,
Сидела обезьяна в красной юбке
И пыльные листы сирени
Жевала жадн Кожаный ошейник,
Оттянутый назад тяжелой цепью,
Давил ей горл Серб, меня заслышав,
Очнулся, вытер пот и попросил, чтоб дал я
Воды ем Но чуть ее пригубив —
Не холодна ли, — блюдце на скамейку
Поставил он, и тотчас обезьяна,
Макая пальцы в воду, ухватила
Двумя руками блюдцОна пила, на четвереньках стоя,
Локтями опираясь на скамьДосок почти касался подбородок,
Над теменем лысеющим спина
Высоко выгибалас Так, должно быть,
Стоял когда-то Дарий, припадая
К дорожной луже, в день, когда бежал он
Пред мощною фалангой АлександрВсю воду выпив, обезьяна блюдце
Долой смахнула со скамьи, привстала
И — этот миг забуду ли когда? —
Мне черную, мозолистую руку,
Еще прохладную от влаги, протянула…
Я руки жал красавицам, поэтам,
Вождям народа — ни одна рука
Такого благородства очертаний
Не заключала! Ни одна рука
Моей руки так братски не коснулась!
И видит Бог, никто в мои глаза
Не заглянул так мудро и глубоко,
Воистину — до дна души моеГлубокой древности сладчайшие преданья
Тот нищий зверь мне в сердце оживил,
И в этот миг мне жизнь явилась полной,
И мнилось — хор светил и волн морских,
Ветров и сфер мне музыкой органной
Ворвался в уши, загремел, как прежде,
В иные, незапамятные днИ серб ушел, постукивая в бубеПрисев ему на левое плечо,
Покачивалась мерно обезьяна,
Как на слоне индийский магараджОгромное малиновое солнце,
Лишенное лучей,
В опаловом дыму висел Изливался
Безгромный зной на чахлую пшеницВ тот день была объявлена войн