Миновали случайные дни
И равнодушные ночи,
И, однако, памятно мне
То, что хочу рассказать вам,
То, что случилось во снГород вечерний остался за мноДождь начинал мороситДалеко, у самого края,
Там, где небо, устав прикрывать
Поступки и мысли сограждан моих,
Упало в болото, —
Там краснела полоска зарГород покинув,
Я медленно шел по уклону
Малозастроенной улицы,
И, кажется, друг мой со мноНо если и шел он,
То молчал всю дорогЯ ли просил помолчать,
Или сам он был грустно настроен,
Только, друг другу чужие,
Разное видели мы:
Он видел извощичьи дрожки,
Где молодые и лысые франты
Обнимали раскрашенных женщиТакже не были чужды ему
Девицы, смотревшие в окна
Сквозь желтые бархатцы…
Но всё посерело, померкло,
И зренье у спутника — также,
И, верно, другие желанья
Его одолели,
Когда он исчез за углом,
Нахлобучив картуз,
И оставил меня одного
(Чем я был несказанно доволен,
Ибо что же приятней на свете,
Чем утрата лучших друзей?)
Прохожих стало всё меньшТолько тощие псы попадались навстречу,
Только пьяные бабы ругались вдалНад равниною мокрой торчали
Кочерыжки капусты, березки и вербы,
И пахло болотоИ пока прояснялось сознанье,
Умолкали шаги, голоса,
Разговоры о тайнах различных религий,
И заботы о плате за строчку, —
Становилось ясней и ясней,
Что когда-то я был здесь и видел
Всё, что вижу во сне, — наявОпустилась дорога,
И не стало видно строениНа болоте, от кочки до кочки,
Над стоячей и ржавой водой
Перекинуты мостики были,
И тропинка вилась
Сквозь лилово-зеленые сумерки
В сон, и в дрёму, и в лень,
Где внизу и вверху,
И над кочкою чахлой,
И под красной полоской зари, —
Затаил ожидание воздух
И как будто на страже стоял,
Ожидая расцвета
Нежной дочери струй
Водяных и воздушныИ недаром всё было спокойно
И торжественной встречей полно?:
Ведь никто не слыхал никогда
От родителей смертных,
От наставников школьных,
Да и в книгах никто не читал,
Что вблизи от столицы,
На болоте глухом и пустом,
В час фабричных гудков и журфиксов,
В час забвенья о зле и добре,
В час разгула родственных чувств
И развратно длинных бесед
О дурном состояньи желудка
И о новом совете министров,
В час презренья к лучшим из нас,
Кто, падений своих не скрывая,
Без стыда продает свое тело
И на пыльно-трескучих троттуарах
С наглой скромностью смотрит в глаза, —
Что в такой оскорбительный час
Всем доступны виденьЧто такой же бродяга, как я,
Или, может быть, ты, кто читаешь
Эти строки, с любовью иль злобой, —
Может видеть лилово-зеленый
Безмятежный и чистый цветок,
Что зовется Ночною ФиалкоТак я знал про себя,
Проходя по болоту,
И увидел сквозь сетку дождя
Небольшую избушкСам не зная, куда я забрел,
Приоткрыл я тяжелую дверь
И смущенно встал на порогВ длинной, низкой избе по стенам
Неуклюжие лавки стоялНа одной — перед длинным столом —
Молчаливо сидела за пряжей,
Опустив над работой пробор,
Некрасивая девушка
С неприметным лицоЯ не знаю, была ли она
Молода иль стара,
И какого цвета волосы были,
И какие черты и глазЗнаю только, что тихую пряжу пряла,
И потом, отрываясь от пряжи,
Долго, долго сидела, не глядя,
Без забот и без дуИ еще я, наверное, знаю,
Что когда-то уж видел ее,
И была она, может быть, краше
И, пожалуй, стройней и моложе,
И, быть может, грустили когда-то,
Припадая к подножьям ее,
Короли в сединах голубыИ запомнилось мне,
Что в избе этой низкой
Веял сладкий дурман,
Оттого, что болотная дрёма
За плечами моими текла,
Оттого, что пронизан был воздух
Зацветаньем Фиалки Ночной,
Оттого, что на праздник вечерний
Я не в брачной одежде пришеБыл я нищий бродяга,
Посетитель ночных ресторанов,
А в избе собрались короли;
Но запомнилось ясно,
Что когда-то я был в их кругу
И устами касался их чаши
Где-то в скалах, на фьордах,
Где уж нет ни морей, ни земли,
Только в сумерках снежных
Чуть блестят золотые венцы
Скандинавских владыБыло тяжко опять приступить
К исполненью сурового долга,
К поклоненью забытым венцам,
Но они дожидались,
И, грустя, засмеялась душа
Запоздалому их ожиданьОбходил я избу,
Руки жал я товарищам прежним,
Но они не узнали менНаконец, за огромною бочкой
(Верно, с пивом), на узкой скамье
Я заметил сидящих
Старика и старухИ глаза различили венцы,
Потускневшие в воздухе ржавом,
На зеленых и древних кудряЗдесь сидели веками они,
Дожидаясь привычных поклонов,
Чуть кивая пришельцам в отвеОбойдя всех сидевших на лавках,
Я отвесил поклон королям;
И по старым, глубоким морщинам
Пробежала усталая тень;
И привычно торжественным жестом
Короли мне велели остатьсИ тогда, обернувшись,
Я увидел последнюю лавку
В самом темном углТам, на лавке неровной и шаткой,
Неподвижно сидел человек,
Опершись на колени локтями,
Подпирая руками лицБыло видно, что он, не старея,
Не меняясь, и думая думу одну,
Прогрустил здесь века,
Так что члены одеревенели,
И теперь, обреченный, сидит
За одною и тою же думой
И за тою же кружкой пивной,
Что стоит рядом с ним на скамейкИ когда я к нему подошел,
Он не поднял лица, не ответил
На поклон, и не двинул рукоТолько понял я, тихо вглядевшись
В глубину его тусклых очей,
Что и мне, как ему, суждено
Здесь сидеть — у недо?питой кружки,
В самом темном углСуждена мне такая же дума,
Так же руки мне надо сложить,
Так же тусклые очи направить
В дальний угол избы,
Где сидит под мерцающим светом,
За дремотой четы королевской,
За уснувшей дружиной,
За бесцельною пряжей —
Королевна забытой страны,
Что зовется Ночною ФиалкоТак сижу я в избРядом — кружка пивная
И печальный владелец еПонемногу лицо его никнет,
Скоро тихо коснется колен,
Да и руки, не в силах согнуться,
Только брякнут костями,
Упадут и повиснуЭтот нищий, как я, — в старину
Был, как я, благородного рода,
Стройным юношей, храбрым героем,
Обольстителем северных дев
И певцом скандинавских сказаниВот обрывки одежды его:
Разноцветные полосы тканей,
Шитых золотом красным
И поблекшиДальше вижу дружину
На огромных скамьях:
Кто владеет в забвеньи
Рукоятью меча;
Кто, к щиту прислонясь,
Увязил долговязую шпору
Под скамьей;
Кто свой шлем уронил, — и у шлема,
На истлевшем полу,
Пробивается бледная травка,
Обреченная жить без весны
И дышать стариной бездыханноДальше — чинно, у бочки пивной,
Восседают старик и старуха,
И на них догорают венцы,
Озаренные узкой полоской
Отдаленной зарИ струятся зеленые кудри,
Обрамляя морщин глубину,
И глаза под навесом бровей
Огоньками болотными дремлюДальше, дальше — беззвучно прядет,
И прядет, и прядет королевна,
Опустив над работой пробоСладким сном одурманила нас,
Опоила нас зельем болотным,
Окружила нас сказкой ночной,
А сама всё цветет и цветет,
И болотами дышит Фиалка,
И беззвучная кружится прялка,
И прядет, и прядет, и прядеЦепенею, и сплю, и грущу,
И таю мою долгую думу,
И смотрю на полоску зарИ проходят, быть может, мгновенья,
А быть может, — столетьСлышу, слышу сквозь сон
За стенами раскаты,
Отдаленные всплески,
Будто дальний прибой,
Будто голос из родины новой,
Будто чайки кричат,
Или стонут глухие сирены,
Или гонит играющий ветер
Корабли из веселой странИ нечаянно Радость приходит,
И далекая пена бушует,
Зацветают далёко огнВот сосед мой склонился на кружку,
Тихо брякнули руки,
И приникла к скамье головВот рассыпался меч, дребезжЩит упа Из-под шлема
Побежала веселая мышкА старик и старуха на лавке
Прислонились тихонько друг к другу,
И над старыми их головами
Больше нет королевских венцоИ сижу на болотНад болотом цветет,
Не старея, не зная измены,
Мой лиловый цветок,
Что зову я — Ночною ФиалкоЗа болотом остался мой город,
Тот же вечер и та же зарИ, наверное, друг мой, шатаясь,
Не однажды домой приходил
И ругался, меня проклиная,
И мертвецким сном засыпаНо столетья прошли,
И продумал я думу столетиЯ у самого края земли,
Одинокий и мудрый, как детТак же тих догорающий свод,
Тот же мир меня тягостный встретиНо Ночная Фиалка цветет,
И лиловый цветок ее светеИ в зеленой ласкающей мгле
Слышу волн круговое движенье,
И больших кораблей приближенье,
Будто вести о новой землТак заветная прялка прядет
Сон живой и мгновенный,
Что нечаянно Радость придет
И пребудет она совершенноИ Ночная Фиалка цвете18 ноября 1905 — 6 мая 1906