Фильм Надежды Кошеверовой и Михаила Шапиро "Золушка" (1947) стал настоящим хитом. Некоторые цитаты из него прочно вошли в язык, знаменитая песня о жуке  --  в музыкальный репертуар школ и детских садов, а саму сказку Шарля Перро многие помнят именно в том виде, как она представлена в кинокартине. Фильм был снят на студии "Ленфильм" по литературному сценарию Евгения Шварца. Этот текст, написанный в 1945 году и в некоторых фрагментах отличающийся от сценария кинематографического, из года в год публикуется в собраниях драматургических сочинений Шварца вместе с его известными пьесами "Тень", "Дракон" и "Обыкновенное чудо". Именно текст литературного сценария до сих пор служит основой многочисленных театральных постановок "Золушки", идущих на русском языке в театрах разных стран. Так как фильм и его литературная основа одинаково популярны, сравним эти два сценария и попробуем объяснить их отличия.
Пьеса написана на основе сюжета известной сказки Шарля Перро с некоторыми модификациями: у Перро отец Золушки  --  тоже король, профессию лесничего для него специально изобрел Евгений Шварц; бал во дворце в версии Перро происходит дважды (у Шварца только один раз); наконец, в оригинале обе сводные сестры Золушки получают прощение, после ее замужества тоже попадают во дворец и выходят замуж за вельмож, а у Шварца вместе с матерью удаляются из дворца, разобиженные на Золушку и короля. Отсутствуют у Перро многие подробности бала и последующего поиска таинственной незнакомки, которые мы знаем по сценарию Шварца и фильму.
Более существенные разночтения касаются трактовки характеров героев и расстановки смысловых акцентов. Так, например, герои Шварца знают, что живут и действуют в сказке, что у этой сказки есть свои начало и конец, а саму эту сказку населяют персонажи, пришедшие из других сказок. Король на балу упоминает о Коте в сапогах и Мальчике-с-пальчике, во дворце развешаны картины, изображающие сказочных героев. Вообще, это характерная черта шварцевских пьес-сказок  --  например, тот же прием применен в пьесе "Тень". Волшебство совершается не само собой, но по особому и всем известному сказочному закону. О волшебниках все знают, что они волшебники, чудеса происходят по часам и по правилам.
С самых первых страниц шварцевского сценария мы узнаём о том, что в королевском дворце готовится праздник, и предпраздничная атмосфера радости охватывает всех героев "Золушки"  --  а за ними, конечно, и зрителей.
Мощный праздничный заряд сценария и фильма неслучаен: Шварц получил заказ на "Золушку" весной 1945 года и начал писать ее в первые недели после Победы, а заканчивал, уже вернувшись из эвакуации в родной Ленинград. Не так давно была запрещена после двух первых спектаклей его пьеса "Дракон". Будущее представлялось весьма туманным, в том числе и в материальном отношении. Но возвращение в старый довоенный мир давало надежду. "Итак, после блокады, голода, Кирова, Сталинабада, Москвы я сижу и пишу за своим столом у себя дома, война окончена, рядом в комнате Катюша  Екатерина Ивановна  --  вторая жена Евгения Шварца., и даже кота мы привезли из Москвы",  --  запишет Шварц в дневнике в июле 1945 года. "Но вот вдруг я неожиданно испытал чувство облегчения, словно меня развязали. И с этим ощущением свободы шла у меня работа над сценарием. Песенки получались легко, сами собой. Я написал несколько стихотворений, причем целые куски придумывал на ходу или утром, сквозь сон",  --  вспоминал он спустя десять лет.
Чувство эмоционального подъема и праздника, предчувствие перемен к лучшему, так точно переданное в сценарии "Золушки", было характерно не только для вернувшихся из эвакуации ленинградцев. Вспомним, например, как оно запечатлено на последних страницах пастернаковского "Доктора Живаго": "просветление и освобождение", "предвестие свободы". Те же настроения можно увидеть и в сказке Шварца.
"Золушка" стала едва ли не самым востребованным сказочным сюжетом 1945–1946 годов. 21 ноября 1945 года в Большом театре в Москве показали премьеру одноименного балета Сергея Прокофьева в постановке Ростислава Захарова, а уже в апреле 1946-го тот же балет был поставлен на сцене ленинградского Кировского театра Константином Сергеевым. 27 июня Прокофьев получил за балет "Золушка" Сталинскую премию 1-й степени. Балет пользовался такой популярностью, что в последующие годы композитор создал на его основе три оркестровые сюиты и три разных фортепианных переложения оркестровых фрагментов.
Не исключено, что Кошеверова взялась за съемку "Золушки", узнав, что Большой театр принял к постановке балет Прокофьева: сам прецедент  --  прохождение через цензуру и реперткомы  --  был очень важным. И хотя балет Прокофьева был начат в 1940 году, а закончен в 1944-м, сказка Перро, которая провозглашала, что тяжелый труд рано или поздно сполна вознаграждается, была очень созвучна именно мироощущению 1945 года. Люди ждали, что начальство, руководство страны или даже сама судьба отблагодарят их за самоотверженную работу в годы войны. Однако у Прокофьева (либретто к опере писал Николай Волков еще до начала войны) Золушка получает награду не столько за свое трудолюбие, сколько за милосердие: в первом акте фея является в дом мачехи в обличье старухи-нищенки, и две мачехины родные дочки прогоняют ее, в то время как Золушка приглашает поесть и отдохнуть.
И в сценарии, и в фильме хорошо заметны приметы некоторой либерализации культурной политики, произошедшей в СССР в военное время. Фея названа там Золушкиной "крестной", а король в финале зазывает принца и его возлюбленную "венчаться". Это стало возможным только после сближения православной церкви и государства, случившегося в 1942–1943 годах. Первых зрителей удивляло и то, что оба царствующих персонажа "Золушки" (король и принц) были безусловно положительными.
Шварц был христианином, и многие моральные постулаты его пьес прямо отсылают к христианскому мировоззрению. Но финал "Золушки" особенно показателен своей откровенностью. Завершая пьесу, король в своем монологе вспоминает о мачехе, получившей заслуженное наказание, и вдруг открывает перед читателями совсем не сказочное измерение ее поступков: "Когда-нибудь спросят: а что ты можешь, так сказать, предъявить? И никакие связи не помогут тебе сделать ножку маленькой, душу  --  большой, а сердце  --  справедливым". Трудно представить себе, в какой инстанции, кроме Страшного суда, человеку потребовалось бы предъявлять душу и сердце. Характерно, что стихотворение под названием "Страшный суд" Шварц написал, предположительно, в 1946–1947 годах, как раз когда ставилась "Золушка".
Когда был готов не только литературный, но и рабочий кинематографический сценарий и отснято уже несколько сцен фильма, ЦК ВКП(б) опубликовал последовательно постановления "О журналах „Звезда“ и „Ленинград“" и "О кинофильме „Большая жизнь“". И хотя главными мишенями в них стали два журнала, один художественный фильм, а также писатели Ахматова и Зощенко, вскоре стало понятно, что вектор государственной политики в области культуры резко сместился. Шварц, уехавший отдыхать на Северный Кавказ, получал одну за другой телеграммы с требованием вернуться в Ленинград и переделать сценарий. Главным направлением переработки было удаление фрагментов, которые могли показаться пустыми (песни тыквы, коней, кучера) или легкомысленными (фея в литературном сценарии говорила о мальчике-паже: "Мальчуганам полезно безнадежно влюбляться. Они тогда начинают писать стихи, а я это обожаю"). Но главным требованием Кошеверовой было предельное усиление мотива трудолюбия. В результате в фильме появились назидательные фразы: "Ненавижу тех, кто ничего не делает, и обожаю тех, кто трудится", "И в роскошном бальном платье ты осталась прежней трудолюбивой девочкой". Понадобилось ввести даже новый (и довольно курьезный) эпизод, когда прибывшая во дворец Золушка встречает на парадной лестнице короля, замечает дырку на его кружевном воротнике и мастерски заштопывает ее с помощью нитки и иголки, неведомо откуда взявшихся на оборках ее бального платья.
Но одновременно в сценарии фильма  --  в отличие от сценария литературного  --  вдруг появились и политически более смелые реплики. Так, съемочной группе нужно было мотивировать, почему Золушка постоянно покоряется воле ее злой мачехи, и в качестве наиболее убедительной была избрана угроза  --  выжить отца-лесника из его собственного дома, чтобы он умер в лесу от голода и нападения диких зверей. Ближе к концу истории, когда нужно было заставить Золушку надеть хрустальную туфельку на ногу ее сестрицы Анны, эта угроза становится еще более зловещей: "Он умрет на плахе! В тюрьме! В яме!"  --  и искушенный зритель может расслышать в ней намеки на советский опыт доносительства одних членов семьи на других.
Мачеха и ее дочери  --  единственные отрицательные персонажи сказки. Главным пороком мачехи оказывается даже не жестокое обращение с Золушкой, но непомерное тщеславие. Ее главный капитал  --  не материальный достаток, а то, что она называет современным и актуальным для 1940-х годов словом "связи". В литературном сценарии мачеха описывает их весьма подробно:
"Благодаря мне в церкви мы сидим на придворных скамейках, а в театре  --  на директорских табуреточках. Солдаты отдают нам честь! Моих дочек скоро запишут в бархатную книгу первых красавиц двора! Кто превратил наши ногти в лепестки роз? Добрая волшебница, у дверей которой титулованные дамы ждут неделями. А к нам волшебница пришла на дом. Главный королевский повар вчера прислал мне в подарок дичи".
"Большие связи", которыми гордится мачеха, делают ее до поры до времени неуязвимой даже для волшебства феи. И дело не в том, что жена лесничего  --  мещанка без такта и вкуса. Образ мачехи тоже связан с общественно-политическим контекстом 1945–1946 годов: в ее поступках и речах читатели и зрители различали особенности определенной социальной группы.
Как убедительно показывают историки, к концу войны особенно упрочилось положение советской партийно-государственной номенклатуры, руководителей предприятий, местных начальников, а также тех работников сферы торговли и услуг, через которых все эти лица могли иметь доступ к разного рода материальным благам, но прежде всего к продуктам. Но стенограммы заседаний бюро обкомов партии, как пишет историк Игорь Орлов, свидетельствуют об "удивительно лояльном отношении к проворовавшимся и явно зарвавшимся руководителям". В Советском Союзе, таким образом, формировалось глубочайшее социально-экономическое расслоение.
Советская сатира середины 1940-х неоднократно обрушивалась на тех, кто живет по принципу "услуга за услугу", но никаких серьезных практических мер для того, чтобы остановить усиливающийся на глазах "новый класс", предпринято не было. Евгений Шварц попытался восстановить справедливость  --  хотя бы и в сказочном мире.
Багров П. "Золушка": жители сказочного королевства [об истории создания и создателях кинофильма]. СПб., 2011.
Головчинер В. Е. Эпический театр Е. Шварца. Томск, 1992.
Евгений Шварц. Живу беспокойно… Из дневников. Л., 1990.
Житие сказочника. Евгений Шварц: Из автобиогр. прозы. Письма. Восп. о писателе. М., 1991.

Статья подготовлена в рамках работы над научно-исследовательским проектом ШАГИ РАНХиГС "Изоляционизм и советское общество: ментальные структуры, политические мифологии, культурные практики".