Традиционные лекции Андрея Анатольевича Зализняка о берестяных грамотах из раскопок этого года проходили на этот раз не в поточной аудитории Первого гуманитарного корпуса МГУ, где собирали слушателей много лет подряд. Увеличивающиеся с каждым годом толпы перестали в нее помещаться, и под лекции отвели первую аудиторию главного здания Университета. Зал там гораздо просторнее, есть большой балкон, в аудитории были микрофон и экран, на котором для сидящих далеко крупно показывали доску. Слушатели уже не висели на подоконниках, что, конечно, с одной стороны, хорошо, с другой  --  вызывает ностальгию по неповторимому колориту прошлых собраний.
Кстати, то ли в этом, то ли в следующем году отчетным лекциям Зализняка исполнится тридцать лет. Не так давно у Андрея Анатольевича спросили, когда началась эта традиция. Оказывается, он сам точно не помнит, но это было либо в 1986, либо в 1987 году, в рамках семинара, который устраивал лингвист Виктор Маркович Живов (к сожалению, ушедший от нас три года назад). Так что, возможно, две лекции, о которых пойдет речь,  --  юбилейные.
Как мы уже рассказывали в прошлый раз, грамоты теперь находят не только в летний археологический сезон, а практически круглый год: в Новгороде ведется срочное строительство, предварительные раскопки на месте которого продолжаются и осенью, и весной. Прошлогодняя лекция состоялась 1 октября, а уже на другой день, 2 октября, нашли следующую грамоту. Работа в прохладное и влажное время года неудобна для археологов, и лучше бы этого избегать, зато берестяных грамот нашлось столько, что материал этого года составил две лекции. За календарный год были обнаружены 20 грамот в Новгороде, одна в Старой Руссе и еще одна в Москве, на месте строительства парка в Зарядье, около снесенной гостиницы "Россия". Кстати, московские археологические работы, которые принесли сенсационную находку, тоже велись поздней осенью.
Первая грамота, о которой пошла речь на лекции,  --  грамота № 1085, XIV века  --  состоит из одного слова: "Покушаю". Археологи, обнаружив ее, даже сказали: "Да, пора устраивать обеденный перерыв". Однако вряд ли писавший хотел выразить уверенность в том, что не останется голодным. На помощь нам приходит современное слово "покуша́ться", "покуша́юсь"  --  это значит "пробовать", "пробую", и перед нами совершенно стандартная древнерусская формула пробы пера: "Попробую". В древности ударение в обоих значениях было "поку́шаю"; "кушать" в значении "есть"  --  исторически то же слово, изначально "пробовать". Такие записи известны в большом количестве на полях "настоящих", пергаменных, а не берестяных книг.
На бересте же эта формула встретилась, как выяснилось, тоже не впервые. Более четверти века назад была найдена грамота № 702, тоже состоящая из одного слова  --  "покушти": это инфинитив того же глагола "попробовать", в котором писавший пропустил "а". Пробы пера были тогда настолько непривычны для исследователей берестяных грамот, что они не опознали формулу и опубликовали ту грамоту вообще без всякого толкования. Так часто бывает: вновь найденная грамота помогает прочесть еще одну, известную уже не один десяток лет.
Московская грамота № 4, тоже XIV века,  --  очень интересный документ, который с первых же строк вызывает ощущение несколько иной письменной культуры, чем в Новгороде. Это первое письмо (а не официальный документ), найденное в Москве, и оказывается, что перед нами анонимка: в письме не сказано, "от кого к кому". В Новгороде такие письма тоже бывали, но обычно относились к категориям, где секретность вполне оправданна, а именно  --  к военным донесениям и к любовным запискам. Вероятно, культура берестяной переписки в молодом, недавно возвысившемся городе была не так развита, как в Новгороде, где письма оформлялись специальными этикетными формулами: поклонами, челобитьями и т. д. Москвичи же, возможно, такому не обучались и считали, что адресат сам поймет, кто написал записку.
Автор сообщает своему господину, что "поехал на Кострому", но некий Юрий со своей матерью воспрепятствовал этой поездке и "увернул взадь" (то есть вернул назад) незадачливых путешественников, а потом в три приема обобрал их буквально как липку: сначала взял с них пять белок (беличьи шкуры имели функцию денег), потом три, а потом целых двадцать. Грамота демонстрирует нам некоторые черты московского диалекта времен Дмитрия Донского и его предшественников: интересно, что древние москвичи произносили приставку в- со звуком типа [w], как современные украинцы или белорусы, и записывали это как "увзял".
В новгородской грамоте № 1068, посвященной довольно будничной теме  --  это перечень количества кадок зерна и других товаров с ценами, разверстка натурального налогообложения с некой деревеньки Береза,  --  утрачено 18 букв. И Андрей Анатольевич показал слушателям, как восстановить полностью даже такую огромную лакуну; по-видимому, это рекордная длина для такого успешного решения. Дело в том, что грамота эта ценна и с исторической точки зрения: мы узнаём нормальные, повседневные цены на зерно в Новгороде XIV века (летописцы сообщают нам такие детали почти только в случае, если в городе был голод и цены бешено подскочили, но, к счастью, все же не всегда). Между тем, судя по контексту, в лакуне содержалось указание на восемь (или восемнадцать, или восемьдесят) мер зерна, которое стоит тридцать гривен. Подставив в это уравнение данные из летописи о повседневных ценах на ячмень (жито), мы видим, что цены почти сходятся и речь идет о восьмидесяти кадках жита. Вообще при разгадке берестяных грамот полезно пользоваться арифметикой: о деньгах и подсчетах в них говорится чаще, чем о чем-либо еще.
Это видно и из другой грамоты  --  обширного завещания, в котором новгородец Офонас дает детальные распоряжения безутешным наследникам, как общаться с должниками: с кого взять рожь, с кого деньги, а с кого баранью шубу. Этот документ, как пазл, составился из четырех кусочков, найденных с интервалом в несколько дней. Когда еще не были найдены все фрагментики, лингвист Алексей Алексеевич Гиппиус по верхушкам букв, над которыми было выписано вставное "ко", прочел довольно забавно звучащее имя  --  "у Конища". И его догадка блестяще подтвердилась: оторванный кусок нашелся, и там оказался именно Конище  --  так действительно звали новгородца XIV века. И еще в этой грамоте упоминается Козьмодемьянская улица, на которой грамота и найдена, это большой подарок для историков.
Грамота № 1080, стандартный долговой список, наделала много шуму в средствах массовой информации. Как сказал Зализняк, журналисты слетелись на нее, "как хищные птицы": их внимание привлекло словечко "посак", которым в грамоте был обозначен один из должников по имени Артемий. Они посчитали, что "найдено новое древнерусское ругательство", что, конечно, гораздо интереснее для читателя, чем любое другое научное открытие. Это слово нашлось в источниках не сразу  --  оно значит "мошенник", "попрошайка", "бездельник". Но интереснее другое: откуда взялось такое слово? У него есть вариант "посач", с другим суффиксом; оба суффикса (и -ак, и -ач) хорошо известны (например, они есть в современных словах "дурак" и "носач"), но корень ‑пос- совершенно неслыханный.
Разгадка нашлась после новых долгих поисков, когда обнаружилось слово с тем же значением, но выглядящее как "посадский". "Посадский"  --  это изначально городской житель, и перед нами яркое отражение стандартных деревенских представлений о городской нравственности: в понятиях крестьян горожане только и делают, что пьют и бездельничают. Эта метафора существовала и в совсем недавние времена. Оказалось, что у одного из слушателей доклада в Новгороде бабушка еще ругалась: "Что ты бродишь, как посадский?" Слово "посак" образовано от "посадский" путем усечения корня и добавления экспрессивного, фамильярного суффикса, так же как "мастак" из "мастер" или "Ермак" из "Ермолай". Но нет уверенности, что в XIV веке это уже было ругательство: скорее, перед нами просто фамильярное слово для "посадского человека" и не более того.
В прекрасно сохранившейся грамоте № 1076 представлен небезынтересный исторический сюжет: предписывается отправить судебные повестки нескольким людям, причем среди персонажей грамоты  --  сын известного новгородского политического деятеля Онцифора Лукинича. Но все это, как сказал Зализняк, "меркнет по сравнению с чудовищностью Нюрня и Несифа". Действительно, грамота адресована "к Нюрню" и "к Несифу" вместо обычного "к Юрию" и "к Есифу", то есть Иосифу. К сожалению, до сих пор не вполне ясно, откуда появились эти загадочные формы. Скорее всего, перед нами чисто фонетическое явление, хотя и очень редкое (в говорах нашлись слова "бадня", "оладня" вместо "бадья", "оладья", "ульни" вместо "ульи", "враснё" и "врасьё" со значением "вранье"). Кроме того, нашлась фамилия Юрнев и деревня Юрнево, подтверждающие, что в этом имени бывает такой диковинный переход.
Этот сезон дал также несколько других бытовых писем с распоряжениями: вообще, повелительное наклонение  --  это то, с чего древние новгородцы чаще всего начинали свои послания. Автор грамоты № 1073 (XIII век), Гаврила, был предельно лаконичен, обращаясь к своему знакомому Кондрату: "Пойди сюда!"  --  причем вызов, видимо, был настолько срочным, что Гаврила умудрился сделать описки и в имени Кондрата, и даже в собственном. Вообще-то, новгородские писцы были людьми грамотными и ошибались в выборе букв крайне редко. Несколько сложнее устроена грамота из Старой Руссы № 46 (XIV век): Олескадр (на сей раз это не описка, а нормальный для Древней Руси вариант имени Александр) пишет матери, но распоряжения отдает фактически не ей, а сразу своему управляющему Даниле; такие письма уже попадались.
Письмо № 1076  --  из тех берестяных грамот, которые иллюстрируют тезис "в мире мало что меняется". Крестьяне (в XIV веке они назывались выразительным термином "сироты") обращаются с челобитной к барину, который год назад их "пожаловал рублем". "Тот рубль, господине, не дошел",  --  прямым текстом пишут крестьяне и, подумав, подписывают мелкими буквами сверху: "до нас" (потому что мало ли, до кого еще). Прождав обещанного финансирования год, они, наконец, просят провести расследование и во всем разобраться.
У грамоты № 1087, еще несколько дней назад бывшей последней из найденных за отчетный период, есть все данные, чтобы оказаться головоломной и интересной. Во-первых, она ранняя, XII века, а тогдашний язык гораздо сильнее отличался от нашего, чем в XIV или XV веке. Во-вторых, правая часть у нее оторвана, и, по словам докладчика, "каждая строка  --  новое сочинение, потому что обрыв!  --  и все уходит в бездну". В-третьих, в ней есть раньше не попадавшееся, очень колоритное слово. Некто Олекша отвечает на финансовые претензии Демьянка, который предъявляет ему и "внухче" к погашению долг. Олекша предлагает заплатить за обоих с учетом процентов и говорит, что "внухча" тем временем сбежал, не являясь к нему.
Кто же такой "внухча"? Вероятнее всего, это обозначение для внука, внучка, образованное при помощи двух экспрессивных суффиксов -х и -ч, прибавленных к усеченной основе (так же, как и многострадальный "посак"). Опять нам помогает поиск имен собственных: находятся фамилии Брахчин и Сыхчин, явно по той же модели образованные от "брат" и "сын"; слово brach/bracha ("браток") известно в польском и в чешском. Таким образом, у Олекши был уже взрослый дееспособный внучек, который наделал новых долгов и скрылся, поставив и так уже задолжавшего дедушку в неловкое положение. В одной из ранее известных нам грамот есть схожий сюжет  --  там должник сбежал вообще за рубеж, "в немцы".
Кроме того, эта грамота, как и документ № 1068, скрывает в себе маленькую арифметическую задачу: из сумм, которые дедушка Олекша хочет выплатить за себя и внука, можно вычислить первоначальный его долг, скрывающийся на той части бересты, которая теперь оторвана.
Берестяной документ № 1072  --  сенсация для исследователей древнерусской денежной системы: в нем перечисляется ряд сумм, а в конце подведен итог при помощи запоминающегося новгородского диалектного слова "вхого", то есть "всего". Из этого итога видно, что на рубеже XII и XIII веков, когда написана эта грамота, в Новгороде сосуществовали две денежные единицы  --  "гривна золотников", она же просто "гривна", и "гривна серебра", она же "семница" (причем слово "семница", кроме берестяных грамот, не упоминается вообще нигде). Как данный факт интерпретировать и что это все значит для истории Новгорода и его денежных систем  --  судить историкам. Лингвист же отметит в этой грамоте, что в то время слово "полтора" было женского рода: "моя полтора гривны".
Письмо № 1083 написано в XII веке; и автор, и адресат носят дохристианские имена, причем с общим корнем. Автор  --  Радил (или Радило), а адресат  --  Ра́донег (то самое имя, от которого образован хорошо известный топоним Радонеж). Как мы знаем из источников, однокоренные имена часто носили родственники, и, вероятнее всего, перед нами два брата-ювелира: старший  --  мастер, младший  --  подмастерье. Радил просит Радонега делать две одинаковые цепочки, "не мутя меди", и "пожигати добре". Речь идет об изготовлении золота высокой пробы, без большой примеси меди (совсем без примеси нельзя, золото в чистом виде для использования в ювелирных изделиях слишком мягкое, но есть большая разница, 2% там меди или 95%). Кроме того, перед братьями стоят жесткие сроки и парадный заказ предстоит сделать к празднику  --  причем не халтуря.
Вторую лекцию, 13 октября, Зализняк начал с того, что число новых документов, сообщенное на первой лекции, уже успело поменяться: накануне и в сам день лекции нашлись еще две берестяные грамоты  --  1088 и 1089! Разумеется, и речи не было о том, чтобы о них рассказывать: вторую докладчик вообще еще не успел увидеть, а "вчерашнюю" посмотрел, но она оказалась устрашающе сложной. Так что практически наверняка через год на лекции будет о чем рассказать, и этот рассказ обещает быть тоже увлекательным.
См. также репортаж с лекции 2015 года