"Они ничему нас не учили и нам самим не давали учиться. Если увидят, что мы учимся читать и писать, нам отрубали руку. В церковь тоже ходить не давали. Иногда мы убегали и молились вместе в старом доме с земляным полом. Там [мы] радовались и кричали, и [нас] никто не слышал, потому что земляной пол заглушал, а один человек стоял в дверях. Некоторые засовывали голову в ведро и так молились, а кто-нибудь следил, чтоб надсмотрщик не увидел. Если что-то узнавали, нас били.
Нам нельзя было ни к кому ходить в гости, и я видел, как Джима Доусона, отца Айверсона Доусона, привязали к четырем колам. Его положили на живот и вытянули руки в стороны, и одну руку привязали к одному колу, а вторую  --  к другому. Ноги тоже вытянули в стороны и привязали к колам. И потом стали бить доской  --  такой, как на крышу кладут. Черномазые потом пришли туда ночью и на простыне отнесли его домой, но он не помер. Его обвинили в том, что он ночью ходил на соседнюю плантацию. В девять часов мы все должны были быть по домам. Приходил старший и кричал: „Отбой! Отбой! Все по домам, и двери на замок!“ А если кто не шел, его били".
"У нас были лучшие хозяин и хозяйка в мире, они были христианами и нас учили жить по-христиански. Каждое воскресное утро хозяин звал всех нас, негров, в дом и пел, возносил молитвы и читал нам Библию. Хозяин учил нас не быть плохими; он учил нас быть хорошими; говорил нам никогда не воровать, и не врать, и не делать ничего плохого. Он говорил: „Что посеете, то и пожнете, посеете единожды, а пожнете вдвое“. Я это запомнила с детства и никогда не забывала".
"Нет, сэр, меня не пороли, разве один раз. Это случилось, когда хозяин сказал мне, чтобы свиньи больше в кукурузу не заходили, а если зайдут, я получу как следует. Ну и вот, босс, был один старый кабан, которого у меня никак не получалось отвадить, и я тогда взял иголку и зашил ему глаза. Я, конечно, был маленький черномазый хулиган и не понимал, что делаю, и зашил этому кабану веки, чтобы он ничего не видел. Это помогло, но когда хозяин узнал, он меня выпорол так, что я до сих пор помню. Босс, это был единственный урок, который мне был нужен за всю мою жизнь. Он мне помог".
"Мы, негры, жили очень даже неплохо. Еды было полно. Нам надо было просто попросить, и хозяин всё делал. Больше всего мы любили опоссума с картошкой. Мы охотились по ночам с большим мешком и сворой гончих, они быстро загоняли опоссума на дерево, потом стояли вокруг и лаяли. Если дерево было небольшое, мы его стрясали, а если большое, один из негров залезал наверх и ловил старого мистера опоссума.
Вообще, было очень весело выслеживать опоссума или енота. Енота интересней всего, но он не такой вкусный, как опоссум. Я один раз видел, как загнанный енот откусил собаке кончик носа.
Хозяин никогда нас не бил; он просто говорил, что делать, а если мы этого не делали, он звал нас к себе и говорил на свой особый манер: „Негр! Сколько раз тебе повторять, чтобы ты делал, как тебе говорят?“ Вот и всё, что он говорил,  --  и уж поверьте, миссис, он умел так на тебя посмотреть, что ты аж подпрыгивал. Когда он покупал нового раба, а тот не привык делать, что ему говорят, хозяин быстро с ним справлялся".
"Была белая женщина, которую убил негр: она его побила за то, что он натравил собаку на хорошую дойную корову. Никогда не видела такого подлого негра. Никогда не забуду то, что с ним сделали белые после того, как его судили. Его привязали к лошади и проволокли по всему городу, потом заставили идти босиком по острым камням, ноги были все в крови, как будто их порезали ножом. Воды ему в тот день не давали и держали на палящем солнце, пока готовились его повесить. Когда всё было готово, его поставили на помост, раздели и стали швырять в него камни; сыпали в глаза гравий и сломали ребра огромными булыжниками. Потом затянули вокруг шеи веревку и вздернули так, что у него глаза вылезли из орбит. Я понимала, что смерть была для него избавлением.
Но так-то, белые господа, жизнь у негров тогда была счастливой. Мне иногда хочется туда вернуться. Как сейчас вижу тот ледник с маслом, молоком и сливками. Как журчит по камням ручей, а над ним ивы. Слышу, как во дворе гогочут индюки, как бегают и купаются в пыли куры. Вижу заводь рядом с нашим домом и коров, пришедших напиться и остудить ноги в мелкой воде.
Я родилась в рабстве, но никогда не была рабыней. Я работала на хороших людей. Разве это называется рабством, белые господа?"
"Когда началась Великая война, хозяйка взяла своих детей и меня, и мы перебрались в какое-то место, там еще был суд, они называли его „Калпепер“  Калпепер (Culpeper)  --  город в штате Вирджиния; до Гражданской войны носил название Калпепер-Корт-Хаус (Culpeper Court House), то есть "Калпеперский суд". или как-то так. Мы жили рядом с большой гостиницей, где останавливался генерал Ли и его солдаты, и у них была самая роскошная форма из всех, что я видел. Они были настоящими джентльменами, и хозяйка разрешала мне им прислуживать, когда я не нужен был в доме. Я чистил сапоги генералу Ли, и он всегда давал мне монету и говорил: „Вот теперь красота“. Он держался прямо и с достоинством, говорил мало и всё ходил взад-вперед по галерее, а ординарцы приносили ему телеграммы из Булл-Рана, где наши сражались с янки  Вероятно, имеется в виду Второе сражение при Булл-Ран 28–30 августа 1862 года. Армией южан командовал генерал Ли. Несмотря на победу, именно эта битва стала переломным моментом войны, после которого перевес постепенно перешел на сторону северян.. Когда война подобралась к нам близко, мы поехали в Линчбург, но хозяйка сильно нервничала из-за войны, так что, когда я сломал ее столовый нож c ручкой из слоновой кости и забыл ей сказать, она дала мне такую пощечину, что голова чуть не оторвалась, и продала меня. Мой новый хозяин был не такой, как старые хозяева, так что я сбежал и вступил в армию янки. Мы прошли с генералом Шерманом до самой Атланты, потом они повернули обратно и прошли до самой Чаттануги и дальше, пока не дошли до Нэшвилла  Имеется в виду Атлантская кампания северян весной и летом 1864 года, в ходе которой войска прошли с боями около 160 километров на юг. 1 сентября была взята Атланта, а 21 декабря  --  Саванна на побережье. Весной следующего года генерал Шерман и его армия направились из Саванны в Северную Каролину. Эти походы известны разрушением домов и присвоением имущества южан.. Форму мне дали, а оружие  --  нет: я дрался сковородкой".
"Они были хорошие люди, эти Андервуды. Помню, они считали меня смешным, похожим на обезьянку. Хозяин надо мной хохотал до упаду, а когда были гости, они всегда говорили: „Где Степни? Мы хотим, чтобы он нам станцевал“. Я такие коленца для них выделывал!
Однажды я закончил свои дела, тихонько вышел и пошел на другую плантацию, чтобы увидеться с мамой. И вот на полпути, в лесу, я столкнулся с двумя патрульными  Патрули, которых рабы называли patrollers, patterrollers, pattyrollers или paddy rollers,  --  организованные группы белых мужчин, следившие за поведением чернокожих рабов, особенно беглых, в южных штатах до Гражданской войны.. Они остановили меня и говорят:
      --  Эй, негр, ты чей?
      --  Мастера Джима Джонстона  Мать Степни принадлежала Джонстонам, а отец  --  Андервудам, плантации которых находились по соседству.,  --  говорю.
      --  А что же ты тут тогда делаешь?  --  спрашивают они, а сами подбираются поближе, чтобы меня схватить.
Я решил больше не тратить времени на разговоры с ними, потому что понимал, что сейчас меня будут бить. Я побежал что есть мочи по лесу, как спугнутый кролик, а патрульные  --  за мной. Я знал, что эти два дядьки точно меня не догонят, но и что дома меня ждет порка.
Впрочем, домой я в ту ночь не пошел. Я остался в лесу и развел небольшой костер. Прилег под платаном, чтобы собраться с духом и пойти домой. Я слышал, как где-то далеко в лесу рычали пумы и выли дикие кошки, и мне очень хотелось к маме. Скоро я заснул прямо там, на мху. Утром проснулся ужасно голодным и, когда солнце перевалило за холм, услышал, как кто-то продирается через кусты. Это был хозяин, надсмотрщик и еще какие-то люди. Я побежал им навстречу и закричал изо всех сил:
      --  Мастер Джим, я тут!
Он подошел с очень нахмуренным лицом, а у надсмотрщика в руках была плетка.
      --  Ах ты кучерявый негритянский чертенок,  --  сказал хозяин.  --  Я покажу тебе, как убегать из дома. Пойдем домой, я накормлю тебя завтраком и дам приличную одежду. Ко мне сегодня приедут гости, а ты тут в лесу, вместо того чтобы танцевать.
И тут хозяин улыбнулся, как будто я ничего плохого не сделал.
      --  Наверное, ты хочешь к маме, бедный негритенок. Что ж, придется купить ее. Ах ты чертенок! А ну пошли домой".
"Иисусе Сын Божий, помню, как, когда я был маленький, лет десять мне было, через Ньютон проходили работорговцы  --  они гнали рабов на продажу. Они всегда останавливались у нас. Бедняги чуть до смерти не замерзали. Это всегда было в конце декабря, чтобы рабы были готовы к продаже 1 января. Часто бывало, что четверых или пятерых сковывали цепями вместе. На них никогда не было достаточно одежды, чтобы хоть чуть-чуть согреться. Женщины были в тонких платьях, нижних юбках и исподнем. На краях их платьев намерзали сосульки, когда их гнали вперед, как овец на стрижку. Обуви никогда не было. Прямо вот так бежали по обледенелой земле. Торговцы были на лошадях и гнали перед собой бедных негров. Когда негры замерзали, их заставляли бежать, чтобы согреться. Торговцы ночевали в гостинице, а негров загоняли в хижины, как свиней. Всю ночь было слышно, как они стонут и молятся. Ворота были всегда закрыты, а рядом стоял часовой  --  он пристрелил бы любого, кто попробовал бы сбежать.
У многих цветных женщин были дети от белых отцов. Женщины понимали, что лучше не перечить. Потом они этих самых детей, в чьих жилах текла их кровь, делали тоже рабами. Если б хозяйка узнала, она бы устроила революцию. Но хозяйки обычно не знали. Белые мужчины не скажут, а негритянки боялись. Так что они так и жили, надеялись, что это всё не навсегда".
"Когда я подросла, я вышла замуж за Экстера Дарема. Он принадлежал Снайпсу Дарему, у которого была большая плантация в соседнем округе. У нас была настоящая свадьба. Нас поженили на большом крыльце хозяйского дома. Мастер Джордж зарезал поросенка, а миссис Бетси велела Джорджанне, кухарке, приготовить огромный свадебный торт, который весь был покрыт белоснежной глазурью, а посредине были фигурки жениха и невесты, и они держались за руки. Под деревьями во дворе поставили стол, и это был всем пирам пир. Позвали всех негров, и мастер Джордж налил каждому по стаканчику. Свадьба была что надо. На мне было белое платье, белые туфли и белые перчатки до локтя, а миссис Бетси сделала мне фату из белой сетчатой занавески. Когда она заиграла свадебный марш на пианино, мы с Экстером подошли по дорожке и поднялись на крыльцо к алтарю, который придумала миссис Бетси. Я такого красивого алтаря никогда не видала. Рядом с красным розовым кустом она поставила столы с цветами и белыми свечами. На пол положила простыню, льняную простыню, на которой мы стояли, и там еще была белая подушка, чтоб стоять на коленях. Экстер сделал мне обручальное кольцо  --  своим перочинным ножом из большой красной пуговицы. Он его сделал таким круглым и так отполировал, что как будто мне вокруг пальца завязали шелковую ленточку. Да, это было красивое кольцо. Я его проносила лет пятьдесят, а потом оно износилось и стало таким тонким, что я его как-то потеряла, когда стирала белье".
"Я родилась в Сент-Луисе, [штат Миссури]. Моя мать принадлежала Уильяму Кливленду и Полли Кливленд, и они были самыми подлыми белыми в мире  --  постоянно били своих рабов. Эта старая Полли, она была натуральным дьяволом, и она запорола мою сестру, которой было девять месяцев, совсем младенец, до смерти. Она сняла пеленку и стала бить мою сестренку, пока не пошла кровь  --  просто за то, что она плакала, как любой ребенок, и сестренка умерла. Я никогда этого не забуду, но я с этой Полли поквиталась. Дело было так.
Мне было десять лет, и я тогда принадлежала мисс Оливии, дочери этой самой Полли. Однажды эта ведьма приехала в дом, где мисс Оливия жила после замужества, и попыталась меня отстегать во дворе. Я подняла камень размером с половину вашего кулака и врезала ей прямо в глаз, так что глаз этот выбила, и говорю: „Это тебе за мою убитую сестренку“. Как она орала  --  за пять миль, наверное, было слышно, но когда я сказала мисс Оливии, та ответила: „Что ж, мама наконец получила урок“. Но эта стерва оставалась такой же подлой, как ее муж, старый Кливленд, до самой смерти, и я очень надеюсь, что они горят сейчас в аду".