В первом абзаце "Мертвых душ" бричка с Чичиковым въезжает в губернский город NN:

"Въезд его не произвел в городе совершенно никакого шума и не был сопровожден ничем особенным; только два русские мужика, стоявшие у дверей кабака против гостиницы, сделали кое-какие замечания…"

Это явно лишняя подробность: с первых слов понятно, что действие происходит в России. К чему уточнение, что мужики русские? Такая фраза уместно прозвучала бы разве что в устах иностранца, описывающего свои заграничные впечатления. Историк литературы Семен Венгеров в статье под названием "Гоголь совершенно не знал реальной русской жизни" объяснял ее так: Гоголь действительно поздно узнал собственно русский (а не украинский) быт, не говоря уже о быте русской провинции,  --  поэтому такой эпитет для него был действительно значимым. Венгеров был уверен: "Задумайся Гоголь хоть на одну минуту, он бы непременно зачеркнул этот несуразный, ровно ничего не говорящий русскому читателю эпитет".

Но тот не зачеркнул  --  и неспроста: на самом деле это характернейший для поэтики "Мертвых душ" прием, который поэт и филолог Андрей Белый называл "фигурой фикции",  --  когда нечто (а нередко очень многое) сказано, но фактически не сказано ничего, определения не определяют, описания не описывают. Другой пример этой поэтики  --  описание главного героя. Он "не красавец, но и не дурной наружности, ни слишком толст, ни слишком тонок; нельзя сказать, чтобы стар, однако ж и не так, чтобы слишком молод", "человек средних лет, имеющий чин не слишком большой и не слишком малый", "господин средней руки", лица которого мы так и не увидим, хотя он с удовольствием смотрится в зеркало.


Вот как мы впервые видим Чичикова:

"Господин скинул с себя картуз и размотал с шеи шерстяную, радужных цветов косынку, какую женатым приготовляет своими руками супруга, снабжая приличными наставлениями, как закутываться, а холостым  --  наверное не могу сказать, кто делает, бог их знает…"

"…Я никогда не носил таких косынок",  --  продолжает повествователь "Мертвых душ". Описание строится очень характерным гоголевским образом: интонация всезнайки  --  "я прекрасно знаю все про такие косынки"  --  резко меняется на противоположную  --  "я холост, ничего такого не носил, ничего не знаю". За этим привычным приемом и в таком привычном изобилии подробностей хорошо спрятана радужная косынка.

В воспоминаниях писателя Сергея Аксакова описан следующий эпизод, случившийся 27 ноября 1839 года:
"…[Жуковский] тихо отпер и отворил дверь. Я едва не закричал от удивления. Передо мной стоял Гоголь в следующем фантастическом костюме: вместо сапог длинные шерстяные русские чулки выше колен; вместо сюртука, сверх фланелевого камзола, бархатный спензер  Спензер  --  короткая облегающая куртка.; шея обмотана большим разноцветным шарфом… Гоголь писал и был углублен в свое дело, и мы очевидно ему помешали".

Косынка Чичикова и подсмотренный Аксаковым разноцветный шарф, несомненно, родственники, пусть это родство и хорошо спрятано повествователем, пытающимся сохранять невозмутимый вид. Выходит, что и в герое есть что-то от автора. И мы еще не раз в этом убедимся: именно в фантазиях Чичикова оживают купленные мертвые души; именно он произносит некоторые обличительные речи, которые легко принять за авторские; именно он, наконец, едет в той тройке, движение которой дает основу для финальных лирических отступлений первого тома.

Чичиков  --  очень странный персонаж. С одной стороны, он не способен вызвать у читателя симпатию. С другой, на него возложены огромные надежды и огромная ответственность  --  ответственность за дальнейшее развитие романа во втором и третьем томах, где нам обещаны "еще доселе небранные струны", "несметное богатство русского духа" и проч. и проч. Неподвижный и, по словам Гоголя, "пошлый" мир первого тома "Мертвых душ" не предвещает ничего подобного  --  по сути, нам обещано чудо, а каким образом и почему оно произойдет  --  тайна:
"И, может быть, в сем же самом Чичикове страсть, его влекущая, уже не от него, и в холодном его существовании заключено то, что потом повергнет в прах и на колени человека пред мудростью небес. И еще тайна, почему сей образ предстал в ныне являющейся на свет поэме".
В этом чуде преображения мира Чичикову отведена важная роль. Родство между ним и повествователем помогает читателю почувствовать странную связь с несимпатичным героем, а, значит, впоследствии поучаствовать и в чуде преображения.

На губернаторской вечеринке Чичиков садится играть в вист с хозяевами и гостями-чиновниками:

"Они сели за зеленый стол и не вставали уже до ужина. Все разговоры совершенно прекратились, как случается всегда, когда наконец предаются занятию дельному".

Конечно, автор иронизирует, называя игру в вист "дельным занятием". Слово "дельный" в тексте вообще окутано иронией: "дельные замечания", которые готов дать практически на любую тему Чичиков, неизбежно перекликаются с "дельными замечаниями", которые отпускает кучер Селифан чубарому коню. Но в данном случае "занятие дельное"  --  выражение из карточного жаргона, означающее игру на деньги. Как раз в таком смысле оно употреблено, например, и в эпиграфе к пушкинской "Пиковой даме": "Так, в ненастные дни, / Занимались они / Делом".

Гоголь пишет не об искаженном восприятии дела, присущем только этим конкретным чиновникам, для которых карточная игра  --  главный интерес, но о языке, который принял в себя это искажение. Слово активно используется в языке, но теряет свое основное значение. Такие "мертвые" слова  --  своего рода "болотные огни", ведущие в ложном направлении:
"И сколько раз, уже наведенные нисходившим с небес смыслом, они [люди] и тут умели отшатнуться и сбиться в сторону, умели среди бела дня попасть вновь в непроходимые захолустья, умели напустить вновь слепой туман друг другу в очи и, влачась вслед за болотными огнями, умели-таки добраться до пропасти, чтобы потом с ужасом спросить друг друга: „Где выход, где дорога?“".


Чичиков просыпается в гостях у Коробочки:

"Проснулся на другой день он уже довольно поздним утром. Солнце сквозь окно блистало ему прямо в глаза, и мухи, которые вчера спали спокойно на стенах и на потолке, все обратились к нему: одна села ему на губу, другая на ухо, третья норовила как бы усесться на самый глаз, ту же, которая имела неосторожность подсесть близко к носовой ноздре, он потянул впросонках в самый нос, что заставило его очень крепко чихнуть  --  обстоятельство, бывшее причиною его пробуждения".

Интересно, что повествование переполнено развернутыми описаниями всеобщего сна  "День, кажется, был заключен порцией холодной телятины, бутылкою кислых щей и крепким сном во всю насосную завертку, как выражаются в иных местах обширного русского государства"; "Оба заснули в ту же минуту, поднявши храп неслыханной густоты, на который барин из другой комнаты отвечал тонким, носовым свистом. Скоро вслед за ними все угомонилось, и гостиница объявилась непробудным сном"., и только это пробуждение Чичикова  --  событие, о котором Гоголь рассказывает подробно. Чичиков просыпается от залетевшей в нос мухи. Его ощущения описаны почти так же, как шок чиновников, прослышавших о чичиковской афере:

"Положение их [чиновников] в первую минуту было похоже на положение школьника, которому сонному товарищи, вставшие поранее, засунули в нос гусара, то есть бумажку, наполненную табаком. Потянувши впросонках весь табак к себе со всем усердием спящего, он пробуждается, вскакивает, глядит как дурак, выпучив глаза во все стороны, и не может понять, где он, что он, что с ним было…"

Странные слухи всполошили город, и этот ажиотаж описывается как пробуждение тех, кто до того предавался "мертвецким снам на боку, на спине и во всех иных положениях, с захрапами, носовыми свистами и прочими принадлежностями", всего "дремавшего дотоле города". Перед нами воскрешение мертвых, пусть и пародийное. А вот на городского прокурора все это так подействовало, что он и вовсе умер. Смерть его парадоксальна, так как в каком-то смысле является воскресением:
"…Послали за доктором, чтобы пустить кровь, но увидели, что прокурор был уже одно бездушное тело. Тогда только с соболезнованием узнали, что у покойника была, точно, душа, хотя он по скромности своей никогда ее не показывал".

Противопоставление сна и пробуждения связано с ключевыми мотивами романа  --  смерти и оживления. Толчком к пробуждению может стать самая ничтожная мелочь  --  муха, табак, странный слух. "Воскресителю", в роли которого выступает Чичиков, не нужно обладать какими-то особенными добродетелями  --  ему достаточно оказаться в роли попавшей в нос мухи: сломать привычное течение жизни.


Чичиков уезжает от Коробочки:

"Хотя день был очень хорош, но земля до такой степени загрязнилась, что колеса брички, захватывая ее, сделались скоро покрытыми ею, как войлоком, что значительно отяжелило экипаж; к тому же почва была глиниста и цепка необыкновенно. То и другое было причиною, что они не могли выбраться из проселков раньше полудня".

Итак, после полудня герой с трудом выбирается на столбовую  Столбовая  --  большая проезжая дорога с верстовыми столбами, почтовый тракт. . Перед этим он, после длительных препирательств, купил у Коробочки 18 ревизских  Ревизский  --  вошедший в перепись. душ и закусил пресным пирогом с яйцом и блинами. Между тем проснулся он в десять. Как же за два с небольшим часа Чичиков все успел?

Это не единственный пример вольного обращения Гоголя со временем. Отправляясь из города NN в Маниловку, Чичиков садится в бричку в "шинели на больших медведях", а по дороге встречает мужиков в овчинных тулупах  --  погода явно не летняя. Приехав к Манилову, он видит дом на горе, "одетой подстриженным дерном", "кусты сиреней и желтых акаций", березы с "мелколистными жиденькими вершинами", "пруд, покрытый зеленью", по колено в пруду бредут бабы  --  уже без всяких тулупов. Проснувшись на следующее утро в доме Коробочки, Чичиков смотрит из окна на "просторные огороды с капустой, луком, картофелем, свеклой и прочим хозяйственным овощем" и на "фруктовые деревья, накрытые сетями для защиты от сорок и воробьев"  --  время года опять поменялось. Вернувшись в город, Чичиков вновь наденет своего "медведя, крытого коричневым сукном". "В медведях, крытых коричневым сукном, и в теплом картузе с ушами" приедет в город и Манилов. В общем, как сказано в другом гоголевском тексте: "Числа не помню. Месяца тоже не было".

В целом мир "Мертвых душ"  --  это мир без времени. Времена года не сменяют друг друга по порядку, а сопровождают место или персонажа, становясь его дополнительной характеристикой. Время перестает течь ожидаемым образом, застывая в уродливой вечности  --  "состоянии длящейся неподвижности", по словам филолога Михаила Вайскопфа.


Чичиков приказывает Селифану выезжать на заре, Селифан в ответ чешет в затылке, а повествователь рассуждает, что это значит:

"Досада ли на то, что вот не удалась задуманная назавтра сходка с своим братом в неприглядном тулупе, опоясанном кушаком, где-нибудь во царевом кабаке, или уже завязалась в новом месте какая зазнобушка сердечная и приходится оставлять вечернее стоянье у ворот и политичное держанье за белы ручки в тот час, как нахлобучиваются на город сумерки, детина в красной рубахе бренчит на балалайке перед дворовой челядью и плетет тихие речи разночинный, отработавшийся народ? <…> Бог весть, не угадаешь. Многое разное значит у русского народа почесыванье в затылке".

Такие пассажи очень характерны для Гоголя: рассказать уйму всего и прийти к выводу, что ничего непонятно, да и вообще говорить не о чем. Но в этом очередном ничего не объясняющем пассаже обращает на себя внимание парень с балалайкой. Где-то мы его уже видели:

"Подъезжая к крыльцу, заметил он выглянувшие из окна почти в одно время два лица: женское в чепце, узкое, длинное, как огурец, и мужское, круглое, широкое, как молдаванские тыквы, называемые горлянками, из которых делают на Руси балалайки, двухструнные, легкие балалайки, красу и потеху ухватливого двадцатилетнего парня, мигача и щеголя, и подмигивающего и посвистывающего на белогрудых и белошейных девиц, собравшихся послушать его тихострунного треньканья".

Никогда не предугадаешь, куда заведет гоголевское сравнение: сравнение лица Собакевича с молдавской тыквой внезапно переходит в сценку с участием нашего балалаечника. Такие развернутые сравнения  --  один из приемов, с помощью которых Гоголь еще больше расширяет художественный мир романа, вносит в текст то, что не поместилось даже в такой вместительный сюжет, как путешествие, то, что не успел или не мог увидеть Чичиков, то, что может и вовсе не вписываться в общую картину жизни губернского города и его окрестностей.

Но Гоголь на этом не останавливается, а берет появившегося в развернутом сравнении щеголя с балалайкой  --  и снова находит ему место в тексте, причем теперь уже значительно ближе к сюжетной реальности. Из фигуры речи, из сравнения вырастает реальный персонаж, который отвоевывает себе место в романе и в итоге вписывается в сюжет.


Еще до начала событий "Мертвых душ" Чичиков входил в комиссию "для построения какого-то казенного весьма капитального строения":

"Шесть лет [комиссия] возилась около здания; но климат, что ли, мешал, или материал уже был такой, только никак не шло казенное здание выше фундамента. А между тем в других концах города очутилось у каждого из членов по красивому дому гражданской архитектуры: видно, грунт земли был там получше".

Это упоминание "гражданской архитектуры" в целом вписывается в гоголевский избыточный стиль, где определения ничего не определяют, а в противопоставлении запросто может не хватать второго элемента. Но изначально он был: "гражданская архитектура" противопоставлялась церковной. В ранней редакции "Мертвых душ" комиссия, в которую вошел Чичиков, означена как "комиссия постройки храма Божия".
В основу этого эпизода чичиковской биографии легла хорошо известная Гоголю история постройки храма Христа Спасителя в Москве. Храм был заложен 12 октября 1817 года, в начале 1820-х годов была учреждена комиссия, а уже в 1827-м обнаружились злоупотребления, комиссию упразднили, а двоих ее членов отдали под суд. Иногда эти числа служат основанием для датировки событий биографии Чичикова, но, во-первых, как мы уже видели, Гоголь не очень-то связывал себя точной хронологией; во-вторых же, в конечном варианте упоминания о храме сняты, действие происходит в губернском городе, и вся эта история свертывается до элемента стиля, до "гражданской архитектуры", по-гоголевски ничему уже не противопоставленной.