Со знаменитой французской писательницей и феминисткой Симоной де Бовуар произошло некоторое недоразумение. Небольшая новелла, написанная в 1965 году, в разгар подведения биографических итогов, и долгое время остававшаяся вполне безвестной, зачем-то была опубликована после смерти писательницы, после чего постепенно переведена на многие языки и, наконец, выпущена в Москве издательством с характерным названием "Э". Внутри  --  незамысловатая фабула и безупречно выдержанный стиль бульварного романа. Пара пожилых французских интеллектуалов отправляется в СССР на встречу с дочерью мужа. Она молода и красива, они истощены экзистенциальным кризисом. В Москве подают водку и икру, а на восточное побережье Крыма иностранцев не пускают под предлогом ремонтных работ.
Новелла написана в период многочисленных поездок Сартра и Симоны де Бовуар в Советский Союз, в течение которых пара посетила Ленинград, Москву, Казахстан. Сартр стал постоянным респондентом дирекции Союза писателей, побывал в одной из московских больниц из-за злоупотребления алкоголем и наркотиками, а также завязал сложные романтические отношения с секретаршей Ильи Эренбурга Леной Зониной. Грустная автобиографичность и неутешительное объявление на обложке  --  "Интеллектуальный бестселлер. Читает весь мир"  --  делают из этой новинки конфуз сезона.
"Реакционеры обступили нас со всех сторон. С одной стороны  --  приверженцы ждановщины той же породы, что и „паяц“, муж этой шлюхи Эльзы Триоле  --  вот сучка!  --  а с другой  --  гитлеровцы. Поэтому я основал леттризм". Тонкие, едкие и необыкновенно хорошо сложенные мысли человека, объявившего дада устаревшим, сюрреализм  --  протухшим, а Левый берег Парижа  --  захваченным леттристами и превратившимся в игру слов.
Выбравшись в 1945 году из Румынии и нелегально проблуждав по Европе шесть недель, Исидор Изу (Исидор Гольдштейн) достиг Парижа как раз вовремя, чтобы поставить с ног на голову европейский послевоенный авангард. Основанное Изу поэтическое движение леттризм (от французского lettre  --  "буква") стало не только смыслообразующим и преобразующим началом поэтического языка (чем значительно перекликалось с футуризмом), но и совершенно подрывным элементом господствовавшего дискурса и существовавшего миропорядка, а чуть позже привело к рождению ситуационизма во главе с Ги Дебором. Если искать где-то истоки перформативности всех поэтических и политических высказываний  --  то в действиях леттристов, которые, например, в апреле 1950 года ворвались в Нотр-Дам в разгар пасхальной службы и провозгласили, что Бог мертв. В первый на русском языке сборник Исидора Изу входят два программных текста ("Манифест леттристской поэзии" и сценарий фильма "Трактат о слюне и вечности"), более позднее интервью с Изу леттриста Ролана Сабатье, а также чрезвычайно желчный памфлет "Размышления об Андре Бретоне". Издание также снабжено хроникой жизни и творчества Изу и подробным комментарием. Must read.
Книга Михаила Ямпольского о поэтике Аркадия Драгомощенко  --  пример идеального исследования, такого, в котором автор текста и его объект сопоставимы по величине. Это соответствие открывает безграничное пространство диалога внутри письма. Плавная и вдумчивая проза Ямпольского говорит на одном языке с АТД (как стало принято называть Аркадия Трофимовича Драгомощенко). Ямпольский привлекает к беседе Пригова, Дюшана, Мерло-Понти, Фрейда, Ива Бонфуа (список можно продолжать), но в конечном счете сам становится необходимым взглядом Другого на фотографический оттиск наследия Драгомощенко. Вынесенный в предисловие тезис о том, что поэзия "занимает сегодня центральное место в конфигурации художественной жизни России" если и не превращается в манифест, то по меньшей мере обретает обнадеживающую материальность благодаря этому тексту, осмысляющему творчество Драгомощенко спустя три года после смерти поэта.
В этом недавно переизданном тексте сорокалетний Оден проживает один из лучших своих периодов: находясь на полпути от марксизма к христианству, он читает в Нью-Йорке лекции о Шекспире (билеты на них не достать даже у спекулянтов), тоскует о своем возлюбленном, пьет красное сухое, мартини и херес и болтает со своим студентом Аланом Ансеном о Шекспире, Кафке, Стравинском и Верди; сыплет цитатами и афоризмами, не забывая цитировать самого себя. Эта книга  --  шедевр "ручного" труда в додиктофонную эпоху: Оден не замечает, что Ансен стенографирует их беседы. Кстати, знаменитые лекции о Шекспире сохранились только благодаря конспектам того же Ансена.
Table talk в отличие от классических диалогов  --  жанр не самодостаточный. Незаданная, спонтанная, автоматическая речь нуждается в контексте  --  биографическом и литературном. Поэтому одно из достоинств издания  --  это подробнейшие комментарии переводчиков Глеба Шульпякова и Марка Дадяна. "Меня часто издавали с комментариями. Хорошо бы таких изданий было больше. Комментарии  --  это ведь целая история академического лунатизма!"  --  говорит Оден Ансену.
"Электротеатр „Станиславский“" открыл театральный сезон премьерой спектакля немецкого композитора и режиссера Хайнера Гёббельса, а сезон осеннего чтения  --  книгой его статей "Эстетика отсутствия". Само название книги  --  манифест постмодернистского апофатического метода. В свое время Кейдж создал "новейшую музыку", акцентируя внимание на паузах  --  отсутствии звука. У Гёббельса отправной точкой в создании собственной, уникальной формы театра становится отсутствие актера  --  отсутствие не в физическом, а в привычном для нас смысле, навязанном традиционным драматическим театром. Постмодернистское разрушение иерархии приводит к тому, что актер Гёббельса, перестав быть вершиной этой иерархии, становится в один ряд с остальными элементами постановки: звуком, светом, декорациями, сценическими механизмами. "Эстетика отсутствия" ничуть не менее важна, чем недавно переведенные на русский программные театроведческие работы "Постдраматический театр" Ханса Тиса Лемана и "Эстетика перформативности" Эрики Фишер-Лихте. Разница  --  в пользу Гёббельса  --  состоит в том, что он выводит теорию из наблюдения и исследования собственного творческого метода. "Может сложиться впечатление, что в моих постановках по большей части одинокие мужчины сидят за письменными столами и таким образом иллюстрируют мой собственный метод работы. И то и другое  --  неправда",  --  пишет Хайнер Гёббельс.