Париж был столицей не только XIX века, но и проституции. Ее считали неизбежным злом, а потому проституткам устраивали медосмотры и выделяли специальные места для их промысла. Но развивалась и ее незаконная форма, не контролируемая полицией и городскими властями. Образам куртизанок в искусстве 1850–1910 годов посвящена экспозиция "Блеск и нищета", открывшаяся в музее Орсе. Один из кураторов выставки на страницах Le Figaro рассказывает о некоторых ключевых работах  --  от скандальной "Олимпии" Эдуарда Мане, запечатлевшей проститутку на ее рабочем месте, до "Меланхолии" Пикассо  --  портрета женщины в Сен-Лазаре, одновременно тюрьме и госпитале для больных сифилисом.
"У него был изысканный высокий тенор, воистину ангельский голос: не мужской, не женский  --  глубокий, тонкий, колкий в своей вибрирующей напряженности"  --  так вспоминала французская певица Эмма Кальве услышанное в 1891 году пение кастрата Доменико Мустафы. Кастрация была запрещена Католической церковью, но без нее не могла обойтись церковная музыка. В некоторых итальянских семьях ей подвергали вторых сыновей, не желая отправлять их в церковь или на военную службу. Операция не только давала им дивный голос, но и приносила проблемы со здоровьем, которые, однако, уравновешивались хорошим заработком и доступом к власти. В XVII–XVIII веках певцы-кастраты могли "не только исполнять ведущие партии и иметь множество поклонников,  --  утверждает в London Review of Books писатель Колм Тойбин.  --  Они могли перемещаться из страны в страну и из одного класса в другой, часто заканчивая жизнь в комфортном уединении".
В англоязычной прессе развернулись дискуссии о культурной апроприации  --  присвоении элементов культуры меньшинств, которое те принимают за покушение на их идентичность. В ней, к примеру, обвиняют певицу Майли Сайрус за "украденные" у чернокожих тверк и дреды. "В стране, сами начала которой так тесно связаны с воровством, разговоры о заимствованиях похожи на церемониальную постановку, посвященную первородным грехам нации",  --  иронично замечает по этому поводу литературный критик Парул Сехгал в The New York Times Magazine. Культурная апроприация, по ее мнению, настолько часто оказывается в одной связке с невежеством, что скорей бы "научиться не запускать руки в чужой карман, когда дело доходит до культур других народов". Впрочем, это чревато замыканием культуры в собственных границах. "Никто из нас не может  --  и не должен  --  владеть копирайтом на хип-хоп, косички или право носить кимоно",  --  замечает в журнале New Statesman японско-британский музыкант Йо Дзуси.  --  Головной убор из перьев имеет глубокое символическое значение для многих коренных американцев, и они могут оскорбиться, увидев его на голове надравшегося белого парня на каком-нибудь фестивале. Но воровство ли это? Ведь символическое значение этого убора нисколько не умаляется. Для этого парня эти перья значат в лучшем случае "я просто пытаюсь оторваться по полной". Он же точно не пытался никого обидеть".
Журнал The New York Review of Books публикует перевод одной из радиобесед Хорхе Луиса Борхеса с аргентинским поэтом Освальдо Феррари. Разговор касается позабытого самим писателем эссе "О культе книг". Борхес рассуждает о любимых текстах и об авторах, чье творчество возвели в культ целые нации: "Всякая страна хочет быть представленной какой-либо книгой, хотя эта книга обычно не характерна для страны. Например, Шекспира считают типично английским. Однако ни одной типичной характеристики англичан у Шекспира не найти. Англичане, как правило, сдержанны и скрытны, Шекспир же течет, как большая река, изобилует метафорами и гиперболами  --  он полная противоположность англичанину. Или возьмем Гете. В немцах легко пробудить фанатизм, а Гете оказывается толерантным человеком, который приветствует Наполеона, когда тот вторгается в Германию. Гете вовсе не был типичным немцем".
Современная философия перестала утешать, полагает французский философ Микаэль Фёссель, автор книги "Le Temps de la consolation" ("Время утешения"). Эту традицию, идущую от Платона к Боэцию, она принесла в жертву объективным знаниям. Подробнее о философии утешения читайте в интервью Фёсселя журналу Télérama. "У искусства,  --  замечает философ,  --  есть вектор утешения: оно приносит смысл и чувственность на место потери. Не только зритель, разочаровавшись в мире, обращается к искусству, чтобы утешить себя,  --  художник не стал бы творить, если бы у него не было чувства, что ему чего-то не хватает. Он желает не остановить боль, а перенести ее в произведение. Он привносит в мир смысл, а значит, видит, что в нем чего‑то не хватает. И это  --  именно жест утешения".
Тезисы Фёсселя хорошо иллюстрирует история психолога из Беркли Элисон Гопник, преодолевшей кризис среднего возраста благодаря буддийской философии и Давиду Юму. Дело, впрочем, не столько в самих философских концепциях Юма и Гаутамы Сиддхартхи, а в том, что просветленный из рода Шакья мог повлиять на английского просветителя. Зацепившись за эту мысль, Гопник провела захватывающее расследование, которое и вдохновило ее на новую жизнь. Читать о нем все равно что читать детективный или приключенческий роман. Чего стоит хотя бы история итальянского иезуита Ипполито Дезидери, отправившегося в начале XVIII века в Лхасу обращать местное население в католическую веру, а вместо этого открывшего для себя  --  одним из первых в Европе  --  буддизм. Русский перевод статьи The Atlantic доступен подписчикам Slon Magazine.
Если Будда и Юм призывали забыть о метафизике, то английский философ Роджер Тригг утверждает: без нее невозможны ни наука, ни философия. "Реальность дает науке цель и задачу. Практиковать науку безо всякой идеи об истине, порой лежащей за пределами нашего понимания, все равно что играть в футбол без ворот. Наука должна заниматься открытиями. Но люди не являются центром нашей реальности, так же как Земля не является центром Вселенной. Реальность шире человеческого знания  --  как нынешнего, так и теоретически возможного". Отрывок из новой книги Тригга "Beyond Matter" ("За пределами материи") можно прочитать в журнале Nautilus.
Не секрет, что американские комиксы в годы холодной войны были одним из эффективных инструментов пропаганды. Так, придуманный художником Роем Крэйном пилот военно-морской авиации Баз Сойер в 1952 году распылял над Ираном инсектициды, помогая местным жителям справиться с нашествием саранчи. Тем самым персонаж комикса участвовал в объявленной Гарри Трумэном программе технической "помощи" слаборазвитым странам  --  по сути, одном из пунктов борьбы с СССР за умы бедных мира сего. Однако случай Крэйна едва ли был заурядным: сюжеты для рисованных историй ему подсказывали непосредственно в Госдепартаменте США. О том, как убеждения сделали Роя Крэйна пропагандистом на добровольных началах, а его герой сменил инсектициды на напалм, читайте в материале New Republic.