"Самое явление его [„Евгения Онегина“], неопределенно-периодическими выходками, с беспрестанными пропусками и скачками, показывает, что поэт не имел при нем ни цели, ни плана, а действовал по свободному внушению играющей фантазии.
<…>
Явно, что Пушкин с благородным самоотвержением сознал наконец тщету и ничтожность поэтического суесловия, коим, увлекая других, не мог, конечно, и сам не увлекаться. Его созревший ум проник глубже и постиг вернее тайну поэзии: он увидел, что для гения  --  повторим давно сказанную остроту  --  недовольно создать Евгения… Но лучше ли от того нашей словесности?.. При ее крайнем убожестве блестящая игрушка, подобная „Онегину“, всё, по крайней мере, наполняла собой ужасную ее пустоту. Видеть эту игрушку разбитою руками, ее устроившими, и не иметь, чем заменить ее,  --  еще грустнее, еще безотраднее".


    "И в самом деле, можно ли требовать внимания публики к таким произведениям, какова, например, глава VII „Евгения Онегина“? Мы сперва подумали, что это мистификация, просто шутка или пародия, и не прежде уверились, что эта глава VII есть произведение сочинителя „Руслана и Людмилы“, пока книгопродавцы нас не убедили в этом. Эта глава VII  --  два маленькие печатные листика  --  испещрена такими стихами и балагурством, что в сравнении с ними даже „Евгений Вельский“  "Евгений Вельский"  --  полупародия-полуподражание "Евгению Онегину", анонимно издававшаяся в 1828–1832 годах литератором Михаилом Воскресенским. кажется чем-то похожим на дело. Ни одной мысли в этой водянистой VII главе, ни одного чувствования, ни одной картины, достойной воззрения! Совершенное падение, chute complète  Chute complète  --  с франц. "полный провал".!"
"Мы не знаем ни в русской, ни в других литературах ничего, что выражало бы так хорошо то, что называется галиматьею. „Рим“ г-на Гоголя  --  какой-то набор риторических фраз, натянутых сравнений, ложных выводов, детских наблюдений. И между тем автор думает, что он изображает философически и поэтически характеристику Италии и Франции, Рима и Парижа! Язык, каким писана статья, о которой говорим, может быть выставляем ученикам как язык, каким писать не должно".


    "Что же сделал Гоголь, чтоб прослыть великим писателем? Написал несколько сказок, повестей и рассказов, весьма забавных, начиненных малороссийским юмором, которые могут только рассмешить собранием карикатурных портретов и чудовищных вымыслов. Самое основание сказки „Мертвые души“  --  нелепость и небывальщина".
"Но на первых же страницах [„Отцов и детей“] вы видите, что автор лишен всякой умственной подготовки к выполнению цели романа; он не только не имеет никакого понятия о системе новой положительной философии, но и о старых идеалистических системах имеет понятия самые поверхностные, ребяческие…"
"Влияние напускных идей и труд под гнетом чужих мыслей так очевиден во всем романе [„Обрыв“] г. Гончарова, что автору было бы гораздо расчетливее его не печатать. У всякого человека есть настолько самолюбия, чтобы не напрашиваться на фиаско. Но похвалы друзей, как видно, сбили г. Гончарова, и он забыл, что аттестат писателю выдаст прогрессивная публика, а не пять-шесть отсталых друзей".
"Лица, группирующиеся вокруг князя Мышкина, тоже если не идиоты, то как будто тронувшиеся субъекты. Тринадцатилетние мальчики у г. Достоевского говорят не только как взрослые люди, но даже на манер публицистов, пишущих газетные статьи, а взрослые люди, женщины и мужчины, беседуют и поступают, как десятилетние ребята. Словом, роман можно было бы не только „Идиотом“ назвать, но даже „Идиотами“: ошибки не оказалось бы в подобном названии".
"В одном из предыдущих фельетонов я имел уже случай говорить о том жалком убожестве мыслей, какое обнаруживают наши современные молодые писатели в попытках проводить в своих произведениях идеи. То же самое мы замечаем и в г. Чехове. Разница только в том, что г. Чехов ударился не в толстовщину и не в псевдонародничество, а, как увидим ниже, в нечто еще худшее. Но этого мало, что мысли, проводимые г. Чеховым в последних произведениях, поражают вас своим убожеством. <…> У г. Чехова ложные мысли, к сожалению, искажают самые изображения, нарушают художественную правду и, следовательно, делают ущерб г. Чехову не только как мыслителю, но и как художнику".


    "Новая пьеса А. П. Чехова „Три сестры“  --  смутная пьеса. Неясные мысли, неясные чувства, неясная интрига. Неопределенное стремление к символу. Туман, заволакивающий сцену. Пестрота, в которой угадывается талант, или, лучше сказать, пестрота, в которой облекается дарование. Быть может, это новое искусство, к разумению которого нас подготовляют, но что-то указывает мне, что сам автор не совсем ясно наметил задачи своего художественного творчества".
"Сущность его стихотворений состоит в обоготворении самого себя. Его идеалом был он сам, слабосердный, сластолюбивый, тщеславный баловень счастья. Во всех его творениях, исключая небольшое число подражаний, выказывается этот жалкий идеал, с которым он нянчится, как обезьяна со своим детенышем".
"Г[осподин] Бальзак довольствуется одним распутством. Разврат в его сочинениях выставлен во всей наготе; он с веселой улыбкой простирает неблагопристойность до последней точки дерзости. Многие места его сочинений способны привести в краску любого драгуна и даже изумить извозчика".
"Горько дожить до собственного падения, как дожил В. Гюго, и, опустя долу свою голову, видеть, как с каждым днем облетают листки с венка славы и попираются ногами черни, видеть  --  и не иметь мощи взмахнуть крылами, и снова улететь в обетованное поэтическое небо, оставив чернь, пресмыкающуюся по земле, с разинутыми ртами от изумления!"
"Впечатление, остающееся после чтения романа Флобера [„Мадам Бовари“], не есть обыкновенное впечатление: это какая-то смесь отвращения и презрения, чего-то гнетущего, как кошмар, и томящего, как знойный день без капли воды для утоления жажды, чего-то оскорбляющего душу и пугающего воображение. <…> Крепок тот, кого не возмутит он до дна души!"
"Будучи популярным писателем, г-н Теккерей в „Виргинцах“ решился сделать юного Вашингтона героем художественной литературы. Идея представлялась бы безрассудной и неудачной, если бы автор преуспел в своей смелой попытке; но его ждало трудное испытание  --  и никогда провал не был более полным. Г-н Теккерей использует сатирический, единственно земной взгляд на жизнь человека и общества; другого ему не дано. Его персонажи содержат в себе множество пороков и почти никаких добродетелей; если же добродетели преобладают в герое, то он, как правило, оказывается дураком. Теккерей никогда не вводит в повествование правдивую и благородную женщину или джентльмена высочайшей пробы. Он не имеет представления о той простоте, которая в значительной степени составляет благородство природы".
"„Совершенные монстры, каких мир никогда не видел“. Это истинный смысл „простого сердца“, которое с неизменным постоянством восхваляет г-н Диккенс. Действительно, они часто перерождаются в простаков, а иногда и в простых идиотов… Другая ошибка в том, что чрезвычайное внимание уделяется хорошему настроению и доброте, которые постоянно выступают заменой других добродетелей и компенсируют их нехватку; между тем поиск этих хороших качеств является сигналом для мгновенного осуждения и обвинения в лицемерии. Также вызывает сожаление, что г-н Диккенс часто представляет людей с претензией на добродетель и благочестие простыми жуликами и лицемерами, но никогда не изображает тех, к примеру священников, чья благочестивая репутация оказывается заслуженной".
См. также материал "„Отвратительная мерзость“: как великих композиторов ругали современники"