"Сегодня шлягерность и есть нaиболее прямое в искусстве проявление зла. Причем зла в обобщенном смысле. Потому что зло имеет локальную окраску. Общим для любой локальности является стереотипизация мыслей, ощущений. Шлягерность  --  символ этой стереотипизации. Это  --  как консервы или таблетка с безошибочным действием: шлягер. И это и есть самое большое зло: паралич индивидуальности, уподобление всех всем. Причем шлягер является и продуктом, и причиной всего этого. Существует обратная связь между происхождением шлягера и влиянием его нa порождение новых шлягеров, на дaльнeйшyю стереотипизaцию. Конечно, какая-то механическая положительность в шлягерах есть: под аэробику крутят шлягеры, и это, наверное, хорошо (крутить Баха было бы плохо).

     Но в принципе шлягер в развитии искусства  --  это символ зла.

     Теперь о другом. Естественно, что зло должно привлекать. Оно должно быть приятным, соблазнительным, принимать облик чего-то легко вползающего в душу, комфортабельного, приятного, во всяком случае  --  увлекающего. Шлягер  --  хорошая маска всякой чертовщины, способ влезть в душу. Поэтому я не вижу другого способа выражения зла в музыке, чем шлягерность.

     Изображение негативных эмоций  --  разорванная фактура, разорванные мелодические линии, которые выражают состояние несобранности, взвинченности, скачущие мысли,  --  это тоже, конечно, отображение некоего зла, но зла не абсолютного. Это  --  зло сломанного добра. Разорванная душа  --  она, может быть, и хорошая. Но она  --  разорвана и от этого стала плохой. Выражение истеричности, нервозности, злобы есть выражение болезни, а не причины. А вот шлягерность  --  ближе к причине. Это  --  зло, которое посылается как наваждение, как испытание. Бороться с ним очень трудно.

     Ты говоришь о шлягерности в моей музыке. А я с удивлением слушаю, потому что если я подсчитаю количество шлягеров в моих сочинениях и их хронометраж, то получится не так уж много. Но это  --  „торчит“, потому что это  --  яркая „зараза“.

     Можно задать вопрос: „Ну а почему не выражать добро?“ Дело в том, что некосвенное, непосредственное выражение добра в музыке  --  это и есть самое трудное, а порой просто невозможное. Вспомним Фауст-симфонию Листа. Что в ней самое неинтересное? „Райский“ финал  --  он постный и догматический. Но, может быть, Лист  --  особый композитор, склонный к сатанизму в музыке,  --  тот человек, который по-настоящему и ввел сатанизм в музыку.

     Если вспомним, и в современной музыке позитивное не связано с наиболее яркими страницами. У Шостаковича, например, если взять Седьмую или Восьмую симфонии, относительно блеклые позитивные страницы зло не перевешивают".