Маленькая книжечка знаменитых порнографических писем Джеймса Джойса своей будущей жене Норе Барнакл в целомудренном переводе писателя Сергея Соловьева  --  изящный эпистолярный эпилог Года литературы.
Письма Джойса впервые издаются на русском, однако это не единственный русскоязычный перевод. Одновременно с ним на сайте Honeymilk появился другой, смелый и предельно натуралистичный вариант, выполненный Татьяной Косоруковой, с названием "Грязные письма". Трудности перевода эротико-порнографического текста очевидны: подобная словесная традиция в нашей литературе практически отсутствует. Версия Соловьева вышла слишком аккуратной и, пожалуй, довольно спорной. Впрочем, его деликатный поэтический перевод ("я выбрал переложение в нерегулярный стих, слегка осветлив тональность"), лишенный обсценной лексики и едва дотягивающий до отметки "18+", как ни странно, помогает уловить главное: вся эта "порнография"  --  о любви.
16 июня 1904 года Джойс знакомится с горничной дублинского отеля Finnʼs Норой Барнакл. Именно этот день станет временем действия романа "Улисс", а впоследствии превратится во всемирный праздник поклонников Джойса  --  Блумсдэй. Первые десять лет они счастливо, но бедно живут в Триесте. Джойс преподает в школе, пишет "Дублинцев" и "Портрет художника в юности", начинает "Улисса". Нора рожает ему сына, потом дочь Лючию (впоследствии Лючия сойдет с ума на почве безответной любви к секретарю отца, молодому писателю Самуэлю Беккету, и проведет жизнь в психиатрической клинике). В 1909 году Джойс на два месяца уезжает в Дублин  --  открывать первый в Ирландии синематограф. Находясь в вынужденной разлуке и не желая терять тактильную связь, Нора и Джойс договариваются поддерживать физическую близость посредством эротических писем. "Границы приличий" в этих письмах для Джойса не существует, возлюбленная ни в чем ему не уступает (хотя ее письма утеряны, судить об этом мы можем по реакциям Джойса). "Внимание в письмах акцентируется на особенностях сексуального поведения, некоторые из которых технически могут быть названы извращенными. Они демонстрируют моменты фетишизма, анального секса, паранойи и мазохизма",  --  отстраненно замечает биограф Ричард Эллман. "Есть нечто непристойное и распутное в самом виде писем",  --  пишет Джойс. Вербальные любовники испытывают все радости физической близости  --  во всех подробностях и перверсиях, в пространстве игры, травестии, нежности, обсценной лексики, всё  --  вплоть до оргазма, отнюдь не виртуального.
В 1931 году, спустя 27 лет после знакомства, они поженятся. "В 20–30-е годы Джойс жил в Париже и трудился не покладая рук. О нем заботилась преданная жена, обладающая большим чувством юмора",  --  напишут в некрологе в газете "Таймс". И все-таки о любви.
На неудачном московском процессе 1992 года (обвинителям не удалось запретить Коммунистическую партию как преступную организацию) защита выдвинула беспрецедентный в расследовании массовых убийств аргумент: партию нельзя обвинять в преступлениях, поскольку ее члены пострадали от террора не меньше, а возможно, больше других; таким образом, многие организаторы репрессий уже наказаны и нет смысла карать их снова. Эта кривая природа советского зла  --  кривая логика, в которой нет условного "другого", а "жертвами" и "палачами" по большому счету являются одни и те же люди,  --  усложняет работу по расследованию и выяснению обстоятельств катастрофы. Но горе  --  безгранично, и, искаженное, странное, кривое, оно все же проникает в постсоветскую повседневность и проявляет себя в самых неожиданных формах повсюду: в живописи, в музыке, в литературе, в кухонных разговорах, в политической речи, на 500‑рублевых купюрах.
Книга историка и культуролога Александра Эткинда важна в первую очередь тем, что она фиксирует эту осознанную и неосознанную работу памяти; заостряет наше внимание на знаках и символах, которые мы встречаем, используем, но не всегда узнаем; на том, какие роли человек выбирает для себя в переживании общего горя. Но не менее важны тон и стиль, которые автор выбирает для своего повествования. Эткинд мобилизует невероятное количество контекстов, в которых история становится видимой, слышимой, почти физически ощутимой. И то, что на одной странице встречаются представители современной публицистики, русские поэты начала XX века, немецкие философы и современные американские историки (Дмитрий Быков и Вальтер Беньямин, Ольга Берггольц и Светлана Бойм, Осип Мандельштам и Зигмунд Фрейд  --  и как персонажи, и как те, на кого автор ссылается, с кем полемизирует и чьими суждениями дорожит), не делает картину затемненной, напротив  --  ловко складывается в единый интеллектуальный ландшафт и захватывающий нарратив. Историческая память должна быть выстроена из сложным образом переплетенных отдельных биографий  --  именно так она обретает лицо, даже если это лицо, искаженное гримасой горя.

По данным на начало двухтысячных, во Франции 48 % от общего населения и  --  если кому-то этого покажется мало  --  50 % университетской профессуры верят в существование паранормальных явлений. В то время как мы всей страной смотрим "Битву экстрасенсов", канадский профессор, эссеист и анархо-синдикалист Норман Байаржон считает, что это весьма тревожная статистика. Забавно, не правда ли?
Если серьезно, то книга представляет собой краткое и очень доступное пособие по развитию критического мышления в медийную эпоху. Как гражданское общество может противостоять обществу спектакля? Поскольку в современном мире информация и доступ к ней являются краеугольным камнем политических манипуляций, каждый гражданин должен быть в курсе существующих инструментов по контролю, распространению и ограничению информации (проще говоря, инструментов пропаганды) для того, чтобы иметь возможность и необходимые навыки эти манипуляции отразить. "Если бы существовала настоящая система образования, там бы давали курсы по интеллектуальной самозащите",  --  говорил Ноам Хомский.
Меткие и злые иллюстрации, высмеивающие нутро капиталистической машины по производству дискурсов, принадлежат перу Шарба  --  одного из художников и главного редактора "Шарли эбдо", ставшего жертвой нападения террористов на редакцию 7 января 2015 года. Наконец, издание снабжено кратким гидом по распознаванию софизмов, риторических и логических приемов, чаще всего используемых в языке пропаганды. Короче говоря, если бы не было этой книги, здесь можно было бы смело написать, что "такого сейчас не издают".

Репринт первого русского (и очень странного) перевода кэрролловской "Алисы в Стране чудес", изданного в России в 1879 году, еще при жизни Кэрролла, и с тех пор не переиздававшегося,  --  отличный повод поговорить о превратностях переводов и готовности читателя к их восприятию.
"Соня в царстве дива" была опубликована без указания не только автора иллюстраций, но и автора перевода и даже произведения. Иллюстратора определить несложно  --  это Джон Тенниел, автор классических рисунков к первому изданию "Алисы", переводчик же до сих пор остается анонимом. Дебют кэрролловского текста в России был абсолютно провальным, о чем свидетельствуют читательские отзывы: "болезненный бред", "нескладный сон", "никуда не годное измышление". Журнал "Народная и детская библиотека" анонсирует сказку как "болезненные мозговые припадки Сони, очевидно страдающей горячечным бредом". "Книга пригодна, быть может, для медицинских наблюдений и исследований, но никак не для забавного и художественно-воспитательного чтения детям",  --  пишет рецензент. Читать "Алису" в России, увы, начали только через сто лет, благодаря каноническому переводу Нины Демуровой (1968) и адаптированному для детей переложению Бориса Заходера (1971).
"Соня" была не только первым переводом, но и первой русификацией книги Кэрролла. Анонимный переводчик перенес действие сказки в Россию: сибирская киска замещает в тексте Чеширского кота, таракан Васька  --  ящерицу Билла, а мышь рассказывает историю о том, как она пришла в Россию с Наполеоном. Повествование становится не очень удачной фольклорной стилизацией со сказочными зачинами, Соня изъясняется языком простоватой барышни: "Сколько бишь?.. Эдак, пожалуй, и до двадцати не досчитаешь… Ах, батюшки, что же это я опять!" Однако текст этот, конечно, существует в рамках традиции вольных переводов Карамзина, Жуковского, Пушкина и переводчиков их школы, которой противопоставлялась концепция точного следования оригиналу, связанная с именами Вяземского и Гнедича.
Стоит сказать, что "Соня"  --  не единственная неудачная русификация знаменитой книги. Набоковскую "Аню в Стране чудес", не лишенную некоторого изящества ("Как дыня, вздувается вещий Омар" или "Дворянин Кролик Трусиков"), ругают переводчики и не очень любят дети. А давний спор, что лучше  --  русификация или вестернизация, в случае Кэрролла, несомненно, решен в пользу последней.

Английский философ, специалист по практической этике, а также ведущий популярной радиопрограммы "Philosophy Bites" Дэвид Эдмондс доходчиво объясняет, почему одна странная этическая дилемма, известная как задача о вагонетке, уже полвека занимает не только высокотеоретические умы ученых и философов, но и сугубо утилитарное мышление журналистов и политиков.
Начнем с того, что перевод скрывает истину: "задача о вагонетке" значительно теряет по сравнению с The Trolley Problem, поскольку ретроспективно так и подмывает сказать, что корень "тролль" появился в названии этой этической задачки неслучайно.
Десятки доходчивых роликов на YouTube, замысловатые комиксы и неизменно горячие споры в комментариях сопровождают это нехитрое изобретение "практического разума" повсеместно. Если описывать очень приблизительно, суть задачи такова: вы стоите рядом с рельсами и видите неуправляемый состав, который несется на пятерых привязанных к рельсам людей; рядом с вами  --  очень толстый человек, и, если сбросить его на рельсы, его тело остановит состав и спасет пятерых несчастных. Вопрос: можно и нужно ли убить толстяка? Однако не думайте, что все так просто: существует бесчисленное множество версификаций этой задачи  --  с разными транспортными средствами (трое в лодке, из которых одного нужно отправить за борт, чтобы спасти остальных двоих), с разным расположением вашей персоны в пространстве (не рядом с рельсами, а рядом с рубильником, переключающим стрелки путей, например) и даже с разными  --  персонифицированными и деперсонифицированными  --  живыми существами, среди которых может оказаться ваша близкая родственница, невинный ребенок, революционер, капиталист, Гитлер и ваша любимая собака.
"Не ищите решение этой задачи у Канта. Там его нет",  --  между прочим замечает издатель. Конечно, все эти изыскания современной моральной философии могут показаться какими-то бесконечными играми разума. Но смысл как раз в том, чтобы показать: не всегда наши высокие нравственные установления могут служить решению конкретных этических проблем, иногда самым нелепым и трагическим образом предлагаемых нам самой жизнью. "Иногда вы не можете спасти каждого. Политикам приходится принимать решения, от которых зависит жизнь и смерть, и точно так же поступают чиновники здравоохранения. Медицинские ресурсы не безграничны. Когда какая-то медицинская организация сталкивается с выбором  --  финансировать какое-то одно лекарство, которое, как считается, спасет X жизней, или финансировать другое лекарство, которое спасет Y жизней, она в действительности имеет дело с вариацией задачи о вагонетке, хотя в таких дилеммах и не требуется никого убивать". На самом деле книга Дэвида Эдмондса  --  прекрасное чтение для того, чтобы поразмыслить об этике в повседневной жизни.
