Лирический герой Владимира Маяковского  --  площадной митинговый оратор, по определению филолога Михаила Гаспарова  --  "человек современности, объявляющий новые истины, для которых старый язык не приспособлен"  М. Л. Гаспаров. Владимир Маяковский // 

Очерки истории языка русской поэзии ХХ века: Опыты описания идиостилей. М., 1995..

В стихотворениях, созданных до Октября 1917 года, оратор обращается к толпе невнимательных слушателей либо как к ничтожному сброду, либо как к тем, за кого он готов отдать жизнь. После революции его отношение к аудитории радикально меняется. Теперь он обращается не к враждебной толпе, а к дружественному и сплоченному коллективу строителей социализма и доходчиво объясняет новейшие партийные директивы. На примере пяти стихотворений посмотрим, как менялось отношение Маяковского к окружающим людям и к своей поэтической миссии. 



Я сразу смазал карту будня,

плеснувши краску из стакана;

я показал на блюде студня

косые скулы океана.

На чешуе жестяной рыбы

прочел я зовы новых губ.

А вы

ноктюрн сыграть

могли бы

на флейте водосточных труб?

Стихотворение начинается с эпатажного и символического жеста художника-бунтаря: выплеснутая краска образует на расчисленной "карте будня" пятно  --  новый материк, еще не освоенный путешественниками и учеными. Краска стекает по карте  --  очертания материка на наших глазах меняются и расширяются, разрушая и размывая, казалось бы, навеки застывшие контуры обыденности.
Ключевой образ первой строки  --  "карта". У этого слова два значения: актуальное сегодня "географическая карта" и почти забытое  --  "карта блюд и вин", меню. В третьей-четвертой строках Маяковский превращает гастрономический образ студня на блюде в географический образ океана. В обыденном и малом он видит (и показывает читателю) необыкновенное и огромное. Образ рыбы, который возникает в пятой-шестой строках, как и карта, соединяет две темы стихотворения: гастрономическую и географическую. В чисто функциональных обыденных эмблемах  --  жестяных вывесках харчевен и кабачков  --  новый художник опознает образцы зарождающегося искусства завтрашнего дня. 24 марта 1913 года футуристы Илья и Кирилл Зданевичи вместе с художником Михаилом Ле-Дантю открыли в Москве авангардную выставку "Мишень", где впервые были выставлены работы великого мастера вывесок Нико Пиросманишвили.
В финальных строках Маяковский демонстрирует читателю впечатляющие итоги своей деятельности по превращению обыденности в высокое искусство: он вырастает в гиганта, способного, как на флейте, сыграть ноктюрн на водосточной трубе. Можно представить, какое сильное впечатление это стихотворение, громогласно читавшееся с эстрады высоким и широкоплечим Маяковским, должно было производить на современников. 


Вам, проживающим за оргией оргию,

имеющим ванную и теплый клозет!

Как вам не стыдно о представленных к Георгию

вычитывать из столбцов газет?!
Знаете ли вы, бездарные, многие,

думающие, нажраться лучше как,  -- 

может быть, сейчас бомбой ноги

вырвало у Петрова поручика?..
Если бы он, приведенный на убой,

вдруг увидел, израненный,

как вы измазанной в котлете губой

похотливо напеваете Северянина!
Вам ли, любящим баб да блюда,

жизнь отдавать в угоду?!

Я лучше в баре блядям буду

подавать ананасную воду!



Начало Первой мировой войны Маяковский, как и почти вся интеллигенция, встретил с воодушевлением и даже некоторое время вел литературно-критический отдел ура-патриотической газеты "Новь". После страшных поражений русской армии отношение к войне у интеллигенции в целом и у Маяковского в частности кардинально изменилось. Следствием стала пацифистская серия стихотворений поэта  --  и "Вам!" среди них занимает особое место. 
За что Маяковский порицает своих читателей и слушателей? После прочтения первой строфы кажется: за то, что они смеют наслаждаться мирной жизнью, в то время как их менее везучие соплеменники гниют в окопах. В двух начальных строках поэт методично перечисляет блага и удовольствия, недоступные воюющим: у них нет женщин, чтобы устраивать оргии; они не имеют ванных; их клозеты холодные, а не "теплые". Во второй строфе безликим "многим" противопоставлен "Петров поручик". Маяковский бросает публике неожиданный упрек: "Знаете ли вы, бездарные, многие…" В третьей строфе снова возникают мотивы похоти и обжорства, причем читатели косвенно обвиняются чуть ли не в людоедстве: "Петрова поручика", как скот, ведут "на убой", а затем крупным планом изображается губа, измазанная "в котлете". Но похоть и обжорство  --  не самые тяжелые грехи. Куда страшнее отношение "бездарных многих" к поэзии, которую олицетворяет Игорь Северянин. В финальной строфе, снова вспомнив про "баб да блюда", поэт во весь голос выкрикивает свой заветный тезис, который в переводе со стихотворного языка на прозаический звучит примерно так: я не хочу, чтобы моя поэзия и самая моя жизнь служили для вас источником удовольствия. Чтобы вы "напевали" или читали мои стихи, как вычитываете "из столбцов газет" о "представленных к Георгию". Чем обслуживать вас, я лучше буду угождать проституткам: они хотя бы не лицемерят и, главное, не зарятся на поэзию, довольствуясь "ананасной водой". "Ананасная вода"  --  еще одно напоминание о Северянине и его знаменитом стихотворении "Увертюра" ("Ананасы в шампанском! Ананасы в шампанском!"), написанном в январе 1915-го. Так стихотворение о войне в итоге оказывается стихотворением о назначении поэта.           


Послушайте!

Ведь, если звезды зажигают  -- 

значит  --  это кому-нибудь нужно?

Значит  --  кто-то хочет, чтобы они были?

Значит  --  кто-то называет эти плевочки жемчужиной?

И, надрываясь

в метелях полуденной пыли,

врывается к богу,

боится, что опоздал,

плачет,

целует ему жилистую руку,

просит  -- 

чтоб обязательно была звезда!  -- 

клянется  -- 

не перенесет эту беззвездную муку!

А после

ходит тревожный,

но спокойный наружно.

Говорит кому-то:

"Ведь теперь тебе ничего?

Не страшно?

Да?!"

Послушайте!

Ведь, если звезды

зажигают  -- 

значит  --  это кому-нибудь нужно?

Значит  --  это необходимо,

чтобы каждый вечер

над крышами

загоралась хоть одна звезда?!


Ключевой образ стихотворения  --  это образ звезды, традиционно символизирующей высокую мечту, небесно-чистую любовь, взгляд Бога на человека. У Маяковского он распадается на две противоположные составляющие  --  "плевочки" (во множественном числе) и "жемчужина" (в единственном). В начале автор ясно дает понять читателю, что он смотрит на звезды как на плевочки, а жемчужину в них видит кто-то другой. И вот этот кто-то "врывается к богу" с просьбой "чтоб обязательно была звезда". Почему Маяковский называет руку Бога "жилистой"? Чтобы мы представили старика  --  Бога-Отца, а потом задали себе напрашивающийся вопрос и сами дали на него ответ. Кто, "надрываясь в метелях полуденной пыли", врывается к Богу-Отцу и просит о звезде? Бог-Сын, Христос, которому "хоть одна звезда" нужна не для себя, а для другого, для любого человека. Поэтому в финале стихотворения, на первый взгляд повторяющем его начало, кое-что радикально меняется. После риторического вопроса "значит  --  это кому-нибудь нужно?" следует не "значит  --  это кому-то необходимо", а "значит  --  это необходимо". То есть необходимо не кому-нибудь, а всем, даже тем, кто, подобно автору стихотворения, знает истинную цену высоким мечтам. Мне звезда без надобности, как бы говорит Маяковский, но я готов просить, чтобы она была ради вашего спокойствия и утешения  --  люди.



Этот фельетон против известного деятеля французского молодежного коммунистического движения Мориса Лапорта Маяковский написал в творческой командировке в Париже:
Морис,

         вы продались

                             нашему врагу,  -- 

вас

   укупили,

              милый теленок,

за редерер,

               за кроликовое рагу,

за шелковые портьеры

                                 уютных квартиренок.

Портрет антигероя Маяковский вышивает по весьма традиционной литературной канве. Нам рассказывают о предприимчивом молодом человеке, легко меняющем политические убеждения и пользующемся своей привлекательной внешностью, чтобы завоевать состоятельную женщину и достичь материальных благ. Маяковский довольствуется сведениями о Лапорте, полученными с плаката ("по карточке сосуночек первый сорт"), а все остальные подробности его биографии беззастенчиво выдумывает, не скрывая этого: "Должно быть, либеральничал под руководством мамаши". Целиком вымышленным оказывается центральный, по Маяковскому, сюжет жизни Лапорта в Париже  --  женитьба на бакалейщице ради денег. На самом деле Лапорт 21 апреля 1923 года сочетался браком со своей единомышленницей Бланш Мари Фонтенель, которая сначала работала машинисткой-стенографисткой в "Комеди Франсез", а потом  --  в военном министерстве. "Под руководством мамаши" Лапорт тоже не либеральничал: мадам Лапорт была женщиной консервативной, стремилась укрепить в сыне веру и регулярно водила его в церковь.

Будущий коммунист родился в парижском пригороде Курбевуа, а затем переехал в предместье Парижа, городок Пюто. Однако литературная традиция требовала сделать его провинциалом вслед за предприимчивыми героями Бальзака и Стендаля, и Маяковский на нестоличное происхождение Лапорта хотя и не указал прямо, но вполне прозрачно намекнул в самых первых строках:
"Париж!

            Париж!..

                       приедешь, угоришь!"

Не зря

         эта рифма

                       притянута рифмачами.
Кажется, бедняком-приезжим в столице Франции чувствовал себя вовсе не Лапорт, а сам автор "Стихотворения о проданной телятине". В Париже он должен был выполнить чрезвычайно трудное поручение  --  купить автомобиль для Лили Брик, но денег решительно не хватало. "…На машины пока только облизываюсь  --  смотрел специально автосалон",  --  докладывал Маяковский Брик в письме от 20 октября. В том же послании горько сетовал: "Раньше фабриканты делали авто, чтоб покупать картины, теперь художники пишут картины, только чтоб купить авто". В ответном письме Брик упрашивала поэта: "У-УУ-УУУ-УУУУ!..!..!.. Волосит  Прозвище Маяковского в письмах Лили Брик к нему.! Ууууууу-у-у!!! Неужели не будет автомобильчита! А я так замечательно научилась ездить!!! Пожалуйста! <…> Пожалуйста, привези автомобильчит!!!!!!!!!!!!!!!!" Не ограничиваясь письмом, Брик отправила Маяковскому еще и телеграмму: "Телеграфируй автомобильные дела. Целую. Твоя Киса". В итоге машину все-таки удалось купить, но это была самая дешевая модель "рено". В "Стихотворении о проданной телятине" поэт неслучайно так ополчился на парижскую рекламу и отдельной строкой помянул среди доступных для богачей товаров автомобили:
Рекламы

            угробливают

                               световыми колами;

аршины

            букв

                подымают ор,

богатых соблазняют,

                                 всучивают рекламы:

гусиную печенку,

                            авто,

                                   ликер.

Понятно и то, почему Маяковского так сильно раздражал Морис Лапорт, якобы использовавший женщину как средство для обогащения, ведь самого Маяковского женщина использовала как средство для покупки машины. "Стихотворение о проданной телятине"  --  очередной вариант любимого дореволюционного сюжета автора стихотворений "Нате!", "Вам!" и "Гимн обеду", в которых жадные до еды и секса обыватели некрасиво удовлетворяют низменные потребности:
Мусье,

        мадамы,

                   возбужденней петухов,

прут

      в парфюмерии,

                             в драгоценном звоне.

В магазинах

                   в этих

                            больше духов,

чем у нас

               простой

                           человечьей вони.

Но если в дореволюционных произведениях Маяковского сытым буржуа противопоставлялся он сам  --  "красивый, двадцатидвухлетний", то в стихах, написанных после революции, это советские "мы", бескорыстные строители нового общества:                
Секрет

        коммунистов

                            Лапортом разболтан.

Так что ж, молодежь,  -- 

                                    без зазренья ори:

 --  Нас всех

               подкупило

                               советское золото,

золото

         новорожденной

                                 Советской зари!        

Это стихотворение было написано в Свердловске, рядом с которым произошел расстрел царской семьи. В первой части поэт иронически излагает свои дореволюционные впечатления от встречи с самодержцем, во второй, репортажной, части рассказывается о не слишком успешных поисках могилы Николая II и его близких, которые поэт зачем-то предпринял в 1928 году. В финале  --  хлесткий вывод в духе сатирических агитплакатов поэта:

Прельщают

               многих

                         короны лучи.

Пожалте,

           дворяне и шляхта,

корону

           можно

                     у нас получить,

но только

              вместе с шахтой.


"Император" написан спустя годы после окончания Гражданской войны, поэтому возникает вопрос: к кому обращается поэт в финале своего стихотворения? Кого в 1928 году прельщали "короны лучи"? Кто они  --  эти "дворяне и шляхта"?
Если открыть номер "Правды" от 10 марта 1928 года, можно увидеть редакционную передовицу "Об экономической контрреволюции в угольной промышленности", а рядом заявление "От прокурора Верховного суда Союза. Сообщение о раскрытии контрреволюционного экономического заговора". Эти два текста, а также речь тогдашнего председателя Совета народных комиссаров СССР Алексея Рыкова на пленуме московского совета 9 марта 1928 года (напечатанная в газетах 11 марта) стали первыми сообщениями о так называемом "шахтинском деле", по которому большая группа руководителей и специалистов, работавших в Шахтинском районе Донбасса, была обвинена во вредительстве и саботаже.
В перечисленных газетных материалах легко найти конкретные детали, которые Маяковский использовал, работая над финалом стихотворения. В передовице "Правды" сообщалось, что "ряд крупнейших спецов", фигурантов дела, "был связан не только с бывшими шахтовладельцами, но и с военной агентурой капиталистических государств, Польши прежде всего"  --  отсюда, вероятно, возникло обращение Маяковского к "шляхте". А в речи Рыкова руководители "заговора" были названы "мерзавцами-монархистами", то есть как раз теми, кого прельщают "короны лучи". Маяковский зло поиграл словами: он напомнил якобы мечтавшим о реставрации монархии шахтинцам и их иностранным покровителям о той заброшенной шахте, в которую, как считалось, было спущено тело расстрелянного Николая II. В таком случае выявленные газетные источники финала стихотворения "Император" позволяют по-новому взглянуть на соотношение чистовика и черновика этого стихотворения. В черновике, который датируется зимой 1928 года, Маяковский проявлял к несчастному самодержцу небывалое для правоверного советского поэта великодушие. Он пробовал такие варианты:

Я вскину две моих пятерни

Я сразу вскину две пятерни

Что я голосую против

Я голосую против

Спросите руку твою протяни

казнить или нет человечьи дни

не встать мне на повороте

Живые так можно в зверинец их

Промежду гиеной и волком

И как не крошечен толк от живых

от мертвого меньше толку

Мы повернули истории бег

Старье навсегда провожайте

Коммунист и человек

Не может быть кровожаден

Однако в итоговой редакции от милосердных строк поэт отказался, предпочтя им кровожадную концовку. Можно предположить, что, прочтя речь Рыкова и другие материалы, связанные с шахтинским делом, ради "высокой" цели служения родной партии Маяковский с привычной ловкостью превратил свое человеколюбивое стихотворение в людоедское. 


Спустя два года этот принцип будет отрефлектирован Маяковским в быстро ставших хрестоматийными строках предсмертной поэмы "Во весь голос":

Но я

      себя

           смирял,

                     становясь

на горло

            собственной песне.
 

См. также материалы "Как читать Мандельштама" и "Как читать Набокова"