17 мая 1934 года Михаил Булгаков заполнил анкету на получение загранпаспорта в Иностранном отделе Мосгубисполкома, вернулся домой в Нащокинский переулок и сходу продиктовал жене первую главу книги о будущем путешествии по Западной Европе. Книга должна была получиться радикально непохожей на конъюнктурные рассказы выездных советских писателей о классовой борьбе и закате буржуазного мира.
Первую главу Булгаков посвятил встрече как раз с таким писателем, драматургом Полиевктом Эдуардовичем. Ослепительный красавец "с длинными ресницами и бодрыми глазами" был не по-московски роскошно одет: ноги его были "обуты в кроваво-рыжие туфли на пухлой подошве, над туфлями были толстые шерстяные чулки, а над чулками  --  шоколадного цвета пузырями штаны до колен". "Вместо пиджака на нем была странная куртка, сделанная из замши, из которой некогда делали мужские кошельки. На груди  --  металлическая дорожка с пряжечкой, а на голове  --  женский берет с коротким хвостиком". Недавно вернувшегося из Европы Полиевкта окружали актеры. Они с восторгом слушали его рассказ, в котором фигурировали несчастный Ганс, несправедливо арестованный и избитый полицейскими, и его мать, умирающая на улице с проклятьем на устах. Потом оказывалось, что Полиевкт пересказывал сюжет своей новой пьесы.
Одним из прототипов красавца Полиевкта был Александр Афиногенов, тридцатилетний советский драматург, достигший к 1934 году вершины социального успеха. Афиногенов жил в собственной четырехкомнатной квартире в Газетном переулке, был счастливо женат на американской танцовщице и совсем недавно вернулся из продолжительной поездки по Италии, Франции и Германии на собственном сером "форде". Куртку из замши для кошельков Булгаков упомянул не случайно: в 1932 году Афиногенов заработал гонорарами баснословную 171 тысячу рублей, от которой даже после уплаты партийных взносов осталась солидная сумма. На москвичей 1930-х годов эти атрибуты успеха производили космическое впечатление: столичный университетский профессор получал в лучшем случае 500 рублей в месяц и не мог даже подумать о том, чтобы поехать в Европу. Булгаков должен был смотреть на драматурга-конкурента не только с презрением или раздражением, но и с завистью. Заграничный паспорт ему в итоге так и не дали, и он с горя порвал машинопись толком так и не начатой книги  Порванная пополам машинопись сохрани-лась в архиве Булгакова. Впервые текст был издан в 1978 году как рассказ "Был май" (название дано по первому предложению)..
Михаил Булгаков, без сомнения, выиграл историческое соревнование. За последние пятьдесят лет о самом популярном сталинском драматурге не написано ни одной книги, а Булгакова изучают в школьной программе. Более того, булгаковские тексты заметно повлияли на наше представление о людях 1930-х годов вообще и о писательском сообществе в частности. И Афиногенов, и многие другие советские писатели воспринимаются сегодня как бездарные, корыстные и циничные члены МАССОЛИТа с комическими фамилиями: слуги Воланда сожгли писательскую организацию дотла совершенно заслуженно. Булгаковская сатира убедила поколения читателей в том, что весь советский проект с его невероятными амбициями по переустройству общества и человеческой природы был всего лишь обманом зрения. Советский человек  --  просто ухудшенная версия человека дореволюционного. Такая оптика мешает понять, зачем тысячи людей приходили в театры, сопереживали и хлопали героям, казалось бы, конъюнктурных пьес. О чем думали и на что надеялись советские интеллектуалы, так же, как и Афиногенов, вошедшие в жизнь после революции? Что стояло за их стремлением создать художественные тексты, которые почти полностью игнорировали неприглядные стороны советской реальности? Как они восприняли и интерпретировали террор, который в конце 1930-х обрушился на них вместо булгаковского пожара?
* * *
Александр Афиногенов принадлежал к первому поколению советской интеллигенции, которое было всем обязано интеллектуальному и социальному драйву революции. Он родился в 1904 году в городке Скопине Рязанской губернии в образцовой по советским меркам семье железнодорожного служащего и учительницы. Его родители включились в общественную борьбу начала века: стали издавать оппозиционную газету и в итоге вынуждены были бежать на Урал. После революции пятнадцатилетний Афиногенов организовал Коммунистический союз учащихся Рязани, выступал на собраниях и митингах. Под псевдонимом Александр Дерзнувший он опубликовал свою первую поэму под названием "Город". В 1920 году он занимал 16 должностей (военный цензор, заведующий уездпечатью, редактор газеты, член коллегии отдела народного образования и др.) и приходил в школы с проверкой, пугая учителей "начальственным видом и наганом, прицепленным сбоку". Выбирая между политикой и литературой, он в итоге удачно совместил одно с другим: после окончания Московского института журналистики Афиногенов оказался в Ярославле, где одновременно редактировал газету "Северный рабочий" и возглавлял ассоциацию пролетарских писателей. С этого момента его литературные успехи всегда шли вместе с успехами номенклатурными.

В середине 1920-х годов Афиногенов переключился на драматургию и с невероятной скоростью выдал серию пьес агитационного содержания: "По ту сторону щели", "Гляди в оба!", "В ряды", "Малиновое варенье", "Волчья тропа". Пьесы строились на остром мелодраматическом сюжете и на понятном зрителю с первых сцен противопоставлении настоящих коммунистов-партийцев и врагов советской власти, затаившихся и замаскировавшихся, но не отказавшихся от своих коварных планов. В кульминационной сцене такой пьесы, как правило, происходило разоблачение или саморазоблачение. "Пока глаза в моем черепе есть, пока ноги в гору несут, я свою тропинку в жизнь вытопчу, к солнцу поближе заберусь, повыше, где воздух чистый, где власти много. <…> В жизнь вгрызаться, окрутить ее, насиловать  --  все мое, все хочу взять, ни с кем не поделюсь, самому мало, мало, мало!"  --  скрежетал зубами классовый враг в пьесе "Волчья тропа". Через несколько минут в его дверь постучали доблестные сотрудники ГПУ.
В 1927 году Афиногенов переехал в Москву, где сделал стремительную карьеру внутри Российской ассоциации пролетарских писателей (РАПП)  --  самой влиятельной литературной организации конца 1920-х. Руководитель РАППа Леопольд Авербах зачастую получал указания напрямую от Сталина и высшего партийного руководства и виртуозно организовывал травлю не до конца лояльных писателей (открыто нелояльных к этому моменту почти не осталось). Подстроиться под требования РАППа было практически невозможно: организация строго придерживалась сталинской линии в политике, а сталинская линия постоянно и непредсказуемо менялась. Задача РАППа поэтому сводилась к тому, чтобы первым заявлять о безусловной правоте Сталина и превращать политические лозунги в художественные высказывания.
Слава пришла к Афиногенову после премьеры пьесы "Чудак" (1929)  --  очень быстрой реакции на сталинский призыв мобилизовать низы партии против ее верхов под лозунгом искоренения бюрократизма. "Чудак" выводил на сцену молодого беспартийного энтузиаста Бориса Волгина, который оказывался убедительнее и эффективнее догматичных партийцев и циников-карьеристов. По сюжету Волгин берет на фабрику еврейку Симу Мармер, несмотря на противодействие антисемитски настроенных рабочих. В конце его увольняют и грозят отдать под суд, а затравленная Сима бросается в реку  --  однако мораль не в этом, а в том, что Волгин и без партбилета оказывается способен правильно интерпретировать политику партии. Сталин ценил лояльность РАППа, он пришел на представление "Чудака" во МХАТ-2, пожал автору руку и сказал: "Хорошо".
Уже к середине 1920-х годов стало понятно, что, несмотря на все программные заявления о рождении нового пролетарского искусства, авангард так и не сумел завоевать массовую аудиторию и плохо справлялся с задачей распространения марксистской идеологии в плохо образованной стране. Даже в столице публика устала от радикальных художественных экспериментов: новаторские "Баня" и "Клоп" Маяковского в постановке Всеволода Мейерхольда по большому счету провалились, зато на булгаковских "Днях Турбиных", которые даже близко не могли считаться образцовой советской пьесой, во МХАТе стабильно был аншлаг.
МХАТ  --  самый яркий пример сбоев в советской культурной политике: больше чем через десять лет после революции главный театр страны, в который регулярно приезжало высшее руководство во главе со Сталиным, так и не имел в репертуаре выдержанной в партийном духе пьесы на современном советском материале. Создателям самой влиятельной театральной школы ХХ века, основанной на психологизме и подтексте, просто нечего было ставить. Многие советские драматурги приносили свои пьесы во МХАТ, но раз за разом выяснялось, что для того, чтобы играть шаблонных большевиков и классовых врагов, не нужна система Станиславского.
Афиногенов взялся исправить этот недостаток. Ему удалось найти "философский камень" советского искусства: один из первых он сумел перевести передовицы "Правды" и речи партийных вождей на язык драматургии и совместить острый сюжет, узнаваемых персонажей и идеологическую выдержанность. Он отказался от изображения революционных масс на сцене и перенес сценическое действие в комнатные интерьеры  --  вполне в духе Чехова и Ибсена, которых он и считал примерами для подражания. Для драмы такого типа необходима была фигура сомневающегося интеллигента, и тут Афиногенову повезло: в самом начале 1930-х годов в партийной печати снова вспыхнула дискуссия о том, что делать с "попутчиками"  Этим словом тогда называли советских граждан, которые не были рабочими, крестьянами или партийцами и потому не вписывались в классовые рамки.. Враги революции были высланы, уничтожены или лишены прав, а "попутчики" вроде как и сочувствовали большевистскому проекту, но медлили раствориться в партийных рядах. Это создавало пространство для драмы: между абсолютным злом и абсолютным добром оказывался человек, которому предстояло сделать выбор.
Пятого декабря 1931 года в Москве снесли храм Христа Спасителя, а 24 декабря во МХАТе первый раз сыграли пьесу Афиногенова "Страх". Перед премьерой он записал в дневнике: "Сегодняшний день решает все. <…> Говорят, будет весь Кремль. <…> И ужасная тоска щемит. <…> Вдруг гроб, треск, провал,  --  а завтра, завтра газеты разнесут, и пошла, пошла катавасия, и ото всего здания, как от храма Христа,  --  останется меловая гора". Однако тревога Афиногенова была напрасной.
Главным героем пьесы был интеллектуал-"попутчик", физиолог профессор Бородин (в нем публика могла узнать ученого Ивана Павлова). Бородин утверждал, что людьми руководят безусловные стимулы: любовь, голод, гнев и страх. В кульминационной сцене профессор поднимался на трибуну, чтобы рассказать о своем сенсационном открытии: все советское общество поражено страхом. "Восемьдесят процентов всех обследованных живут под вечным страхом окрика или потери социальной опоры. Молочница боится конфискации коровы, крестьянин  --  насильственной коллективизации, советский работник  --  непрерывных чисток, партийный работник боится обвинений в уклоне, научный работник  --  обвинения в идеализме, технический работник  --  обвинения во вредительстве. Мы живем в эпоху великого страха. Страх заставляет талантливых интеллигентов отрекаться от матерей, подделывать социальное происхождение, пролезать на высокие посты,  --  говорил Бородин.  --  Уничтожьте страх, и вы увидите, какой богатой жизнью расцветет страна!" В зале хлопали  --  не только игре актера Леонидова, но и содержанию речи профессора. Чтобы дать отпор реакционной теории, на трибуне появлялась старая большевичка Клара. Она громила бородинскую теорию эмпирикой: во время революционной борьбы настоящие большевики победили в себе страх, стали бесстрашными; новое общество отбросило старый мелкобуржуазный страх как пережиток. Бородин был раздавлен этим аргументом. Осознать правоту Клары ему помогала следователь ГПУ, показывавшая, что он стал жертвой антисоветского заговора. Бородин признавал свои ошибки и обещал еще принести пользу советской власти.
МХАТ взорвался овацией, занавес давали 18 раз, Афиногенова вызвали в правительственную ложу и поздравляли. На одно из следующих представлений пришел Сталин с женой и тоже остался доволен увиденным. В качестве награды за хорошую работу Афиногенова отправили в то самое путешествие по Европе, которое и вызвало раздражение у Булгакова.
Пока Афиногенов путешествовал по Франции, Сталин провел свою самую масштабную и неожиданную культурную реформу. Он разогнал существовавшие в стране художественные организации и объявил о создании профильных союзов для разных областей искусства. Всей литературой теперь должен был заниматься Союз советских писателей (ССП). Московские писатели ликовали: сталинское постановление ликвидировало ненавистный всем РАПП. Не стесняясь в выражениях, говорили о "Пасхе", "манифесте 1861 года"  Манифест 1861 года  --  манифест об отмене крепостного права, подписанный Александром II 19 февраля 1861 года., "конце рабства". Более того, было объявлено, что пришло время для открытой дискуссии о новом едином методе советской литературы, который мог бы объединить всех писателей  --  как самых ортодоксальных, так и находившихся до этого под ударом "попутчиков". Зафиксировать это новое единство советской литературы должен был Первый съезд советских писателей под руководством окончательно вернувшегося в страну патриарха советской литературы Максима Горького.
Сталин традиционно не ограничился организационной перегруппировкой: до конца 1932 года он провел несколько неформальных встреч, куда были приглашены самые известные советские писатели, и рассказал им, в чем отныне должна заключаться функция литературы и роль писателя в обществе. "Есть разные производства: артиллерии, автомобилей, машин. Вы тоже производите товар. Очень нужный нам товар, интересный товар  --  души людей,  --  говорил Сталин.  --  Вы  --  инженеры человеческих душ". В качестве одного из образцов художественного произведения, которое эффективно воздействует на аудиторию, Сталин привел афиногеновский "Страх".
Слова о производстве душ читателей совсем не показались слушателям банальной или бессмысленной метафорой. В последующие несколько лет критики и литераторы цитировали эту фразу вождя при каждом удобном случае. Большая часть докладов, прозвучавших на Первом съезде писателей, была посвящена тому, как лучше переделать души читателей и как писателю переделать собственную душу, чтобы соответствовать великой задаче, поставленной перед ним эпохой.
Писательский съезд открылся 17 августа 1934 года. Самая пронзительная сцена съезда разыгралась, когда в Колонный зал, где заседал съезд, зашла делегация девушек-метростроевцев в рабочих комбинезонах. Увидев, что одна из них держит на плече отбойный молоток, Борис Пастернак со своего места в президиуме бросился ей помогать. Девушка молоток не отдавала. Зал смеялся. Поэту потом пришлось оправдываться: "Когда я в безотчетном побуждении хотел снять с плеча работницы Метростроя тяжелый инструмент, названия которого я не знаю, но который оттягивал книзу ее плечи, мог ли знать товарищ из президиума, высмеявший мою интеллигентскую чувствительность, что в этот миг она в каком-то мгновенном смысле была сестрой мне и я хотел помочь ей как близкому и давно знакомому человеку". Несмотря на то что многие участники сочли мероприятие затянутым и не слишком содержательным, все были в целом воодушевлены его итогами. Два остроумца и эстета Юрий Олеша и Валентин Стенич написали шуточную поэму, посвященную пятнадцати дням съезда. Она заканчивалась стихами: "Москва в те дни была Элладой, / Помноженной на коммунизм!"  --  и шуткой это было только отчасти.
* * *
25 ноября 1936 года, через три месяца после окончания первого показательного процесса  В августе 1936 года в Москве прошел процесс "Антисоветского объединенного троцкистско-зиновьевского центра", в ходе которого старые большевики Лев Каменев и Григорий Зиновьев и их соратники были обвинены в антисоветском заговоре, убийстве Кирова и подготовке убийства Сталина. Всех подсудимых признали виновными и приговорили к расстрелу. Приговор привели в исполнение на следующий день, 25 августа 1936 года. , Сталин подошел к трибуне Чрезвычайного восьмого съезда Советов СССР, чтобы прочесть доклад о новой советской конституции. Его речь слушала по радио вся страна. Сталин говорил два с половиной часа. За это время он сообщил, что время диктатуры пролетариата прошло, а в стране в общих чертах построен социализм. Новая конституция гарантировала самую широкую демократизацию общественной жизни  --  равенство прав всех граждан, свободу слова, собрания, печати,  --  и вводила выборы в Верховный Совет СССР на основе всеобщего тайного прямого голосования. Для страны, в которой на протяжении двадцати лет целые социальные классы были поражены в правах, это означало настоящее освобождение. Зал взорвался овацией. Ни у кого не было сомнений  --  эта речь останется в веках.
Вскоре после выступления Сталина Афиногенов влетел в комнату к своему другу, американскому журналисту Морису Хиндусу, с бутылкой вина и воскликнул: "Давайте праздновать! Теперь все будет по-другому". Он попросил у Хиндуса на несколько дней смокинг, чтобы московский портной сшил ему такой же. "Теперь,  --  сказал Афиногенов,  --  мы сможем одеваться так же модно, как европейцы".