Сразу после публикации первых отрывков в журнале "Мурзилка" в ноябре 1945-го  --  августе 1946 года сказка Чуковского завоевала популярность у читателей: в редакцию Всесоюзного радио, транслировавшего авторское чтение поэмы, мешками приходили детские письма. Однако в дальнейшем судьба этого текста оказалась совсем не безоблачной.
История создания и публикации "Бибигона"  --  интересный пример того, как послевоенные надежды на изменения в обществе и культуре претворялись в определенные сюжеты и художественные формы и как потом эти сюжеты и формы вытеснялись публичной критикой и запретами на публикации. В эпоху оттепели, после долгого перерыва, "Бибигон" снова стал доступен читателям. С тех пор он зажил полной жизнью в советской и постсоветской литературе. В период с 2000-го по 2010-е сказка переиздавалась по нескольку раз в год, в честь главного героя поэмы назвали детский телеканал, в 2009–2010 годах Бибигон стал одним из ведущих программы "Спокойной ночи, малыши!". Однако уже во второй половине 1950-х атмосфера и обстоятельства первого появления "Бибигона" на свет стерлись из читательской памяти. Восстановим их здесь, чтобы лучше понять эту во многом загадочную поэму Чуковского.
Первое, на что обращает внимание читатель любого возраста,  --  сочетание в тексте стихов и прозы, а значит, разных интонаций и темпов речи. Но и в поэтических фрагментах "Бибигона" размеры и ритмы стиха отличаются большим разнообразием: здесь и хитрые чередования трехсложников, и четырехстопный ямб со сплошными мужскими окончаниями, и хорей, как в считалочках. Интонация текста колеблется от высокой патетики в духе "Мцыри" до считалочки или предельно коротких прозаических фраз, останавливающих полеты Бибигоновой фантазии и его резкие перемещения в пространстве.
В "Бибигоне", как и в более ранних "Мойдодыре", "Мухе-цокотухе" и "Федорином горе", сказка плотно вписана в быт, только здесь  --  впервые в творчестве Чуковского  --  окружающая обстановка становится предельно конкретной и автобиографической. Действие происходит не просто в деревне или загородном доме, но на даче поэта в известном писательском поселке Переделкино. С Бибигоном играют не просто дети, но внуки и внучки Чуковского, а в качестве других персонажей выступают и другие обитатели дома: кошка, собака, домработница Федосья Ивановна… Но главное  --  сам рассказчик, Корней Иванович Чуковский, пишет о Бибигоне стихи, придумывая его историю, и одновременно является персонажем этой истории, собеседником и соседом чудесного человечка.
Летом 1945 года Чуковский решил, что именно такого героя с безудержной фантазией нужно подарить настрадавшимся за время войны детям, которых  --  в этом не приходилось сомневаться  --  после Победы вряд ли ждали социальное и материальное благополучие.
Литературная генеалогия Бибигона вырисовывается достаточно отчетливо: фантазер и хвастун, постоянно попадающий в переделки, побывал на Луне (и даже на ней родился), гордо заявляет о своем дворянском происхождении ("граф Бибигон де Лилипут"), носит камзол и треуголку с пером… Все эти черты поразительно напоминают барона Мюнхгаузена  --  героя, о приключениях которого Чуковский в 1923 году рассказал в переложении с английского книги Рудольфа Эриха Распе, а затем, в 1928-м, в обработке книги Готфрида Августа Бюргера, создавшего на основе книги Распе еще один вариант рассказов Мюнхгаузена.
В 1920–30-е годы Мюнхгаузен был дорогим и важным для Чуковского персонажем: в устных выступлениях и в критических статьях поэт настойчиво доказывал, насколько важна для формирующейся детской психологии и мировоззрения фантазия, как развивает она критическое мышление, чувство юмора и слога. Неслучайно написанную в 1929 году статью "Разговор о Мюнхгаузене" Чуковский неизменно включал во все последующие переиздания своей книги "От двух до пяти". Чтобы сделать параллель между Бибигоном и Мюнхгаузеном уже совершенно прозрачной, Чуковский демонстративно посадит любопытного лилипута на свой письменный стол, где "среди книг и газет" он будет читать "Приключения барона Мюнхгаузена".
Впрочем, у Бибигона есть немало черт, указывающих на его существенное отличие от прототипа. В "Приключениях Мюнхгаузена" барон  --  главный герой и единственный рассказчик. Ни у Распе, ни у Бюргера право голоса и перо не доверены больше никому, а значит, никто не ограничивает полет мюнхгаузеновского воображения. В статье 1929 года Чуковский заметил: истории Мюнхгаузена устроены так, что оценка их правдоподобия и художественного мастерства находится в сфере компетенции читателя и основана на полном доверии к его здравомыслию.
Бибигон обрисован иначе. Он редко говорит сам, в основном описывается рассказчиком-поэтом и, в отличие от ловкого Мюнхгаузена, не может самостоятельно выбраться из передряг, в которые постоянно попадает на переделкинском дачном дворе. Если Мюнхгаузен всегда остается целым и невредимым, то Бибигон постоянно переживает крупные встряски: как минимум четыре раза тонет, после битвы с драконом на целый месяц оказывается прикован к постели и едва не погибает от ран  В одной из ранних редакций сказки..
Мир Мюнхгаузена  --  полный опасностей лес и большая дорога. Бибигон лишь изредка покидает пределы дачного двора. Из лоскутков ткани и обрывков бумаги ему сшили одежду, построили уютный кукольный домик, его еда не больше горошины, а пьет он из наперстка… Мюнхгаузеновский размах уменьшен до микроскопических размеров, а большой мир авантюрного романа сжат до дачного участка. Бибигон  --  это Мюнхгаузен одомашненный и прирученный, в буквальном смысле слова, так как он помещается на ладони.
Рассказчик неоднократно порицает Бибигона за хвастовство и самовлюбленность и даже в одной из первых глав всерьез предлагает своим читателям забрать у него несносного лилипута. Получается, что Чуковский-персонаж, от которого мы и узнаём о приключениях Бибигона, выполняет в сказке функцию здравомыслящего взрослого, который деликатно и назидательно ограничивает детские фантазии.
Вероятно, все эти трансформации образ Мюнхгаузена претерпел по двум причинам. Одомашнивая его, описывая свой дачный дом и себя самого, Чуковский развивал им же созданный миф о дедушке Корнее, поэте-патриархе, ведущем идиллическую (а на самом деле, конечно, очень трудную) жизнь в Переделкино. В 1940-е годы Чуковский пытался экспериментировать с парадоксальным жанром сказки  --  свидетельства "от первого лица". В 1944 году в Алма-Ате мультипликатор Михаил Цехановский экранизировал сказку Чуковского "Телефон": в этом анимационном фильме совмещены снятое на кинопленку изображение Чуковского, который читает текст, словно разыгрывая реально произошедшие с ним события, и мультипликационные образы животных. Мир "Бибигона" построен по схожему принципу.
Однако была и другая причина. Помня о жесткой критике, которой подверглись в свое время и русские переложения Распе и Бюргера, и его собственные сказочные поэмы, Чуковский хотел выстроить прочную линию обороны от педагогов-дидактиков: герой, подобный Мюнхгаузену, уже не мог получить в сказке полную свободу действий, он нуждался во взрослых проводниках и посредниках.
"Приключения Бибигона" могли бы с успехом стать сказкой о том, как неизвестно откуда взявшийся мальчик-с-пальчик был перевоспитан в доме советского писателя и успешно социализировался в Советском Союзе. В первых главах кажется, что Чуковский ведет свое повествование именно к такому, многократно опробованному в советской литературе финалу. "Я, конечно, засмеялся: „Что за вздор!“",  --  сообщает рассказчик о своей реакции на невероятные истории Бибигона. Но постепенно к недоверию примешивается жалость ("Тоненький он, / Словно прутик, / Маленький он / Лилипутик") и даже восторг перед Бибигоновой храбростью, и старый поэт начинает любить Бибигона, уважать его и сочувствовать ему из-за разлуки с сестрой Цинцинеллой.
От эпизода к эпизоду становится яснее, что хвастовство и непоседливость  --  оборотные стороны Бибигоновой смелости. А его главная история  --  о Луне и заточенной там Цинцинелле, коварном драконе, злом волшебнике Брундуляке, скрывающемся под обличьем индюка,  --  оказывается правдивой. В редакции сказки 1956 года все обитатели Переделкино видят после гибели Брундуляка, как спадает заклятье не только с мышки Цинцинеллы, но и с других людей, которых индюк когда-то превратил в животных: Чуковский не пожалел красок для очевидной политической параллели с процессом реабилитации и освобождения заключенных, начавшимся после смерти Сталина.
Так рассказчик (он же скептически настроенный дедушка-поэт) проходит путь от недоверия к принятию и одобрению фантазии как важнейшего свойства человеческой личности. Он оправдывает и обосновывает ее не чем иным, как храбростью, ведь именно храбрость и самоотверженность стали трактоваться к концу войны как главные достоинства советских людей. Воспитанию храбрости посвящали сотни и тысячи страниц педагогической периодики, учебников психологии (возрожденной в рамках учебных программ как раз в середине войны) и художественных книг.
Советская идеологическая конъюнктура 1945 года предоставила Чуковскому очень удобный инструмент для того, чтобы вернуть фантазии утраченные ею в предыдущие десятилетия права. Однако произошедшие уже в 1946 году идеологические сдвиги стали, в свою очередь, причиной поражения Чуковского в его битве с противниками фантазии.
В июле 1946 года ЦК ВЛКСМ начал кампанию по водворению "воспитательного" начала в детской литературе. Чуковского вызывают для очного разбора "Бибигона", не понравившегося комсомольским чиновникам. Защищать его ездил Вениамин Каверин. Через несколько дней первый секретарь ЦК ВЛКСМ Николай Михайлов вынес вердикт: поэма с самого начала заслуживала самой острой критики, но никто из писателей на нее так и не решился  --  видимо, в силу приятельских отношений с Чуковским.
Знаменитое постановление ЦК ВКП(б) "О журналах „Звезда“ и „Ленинград“"  Это постановление было принято 14 августа 1946 года. Оно осудило деятельность журналов за публикацию "клеветнических" и "пошлых" произведений Михаила Зощенко и Анны Ахматовой. В результате Ахматова и Зощенко были исключены из Союза писателей, а их произведения начали изыматься из книготорговых сетей и библиотек, журнал "Ленинград" был закрыт, а в журнале "Звезда" сменилось руководство. Главным результатом постановления стало усиление партийного контроля над всеми видами искусства и серия идеологических кампаний по уничтожению авторов и направлений, вызывавших хоть малейшее подозрение в связи с модернизмом или культурой Запада.усугубило ситуацию. 29 августа на страницах "Правды" была напечатана статья журналиста Сергея Крушинского "Серьезные недостатки детских журналов", где "Приключения Бибигона" критиковались за примитивность, а редакция печатавшего поэму журнала "Мурзилка"  --  за неразборчивость. Эта статья означала запрет на продолжение публикации в "Мурзилке" и невозможность любого другого издания "Бибигона".
К этому моменту в "Мурзилке" была напечатана значительная часть поэмы  --  правда, без финала, рассказывающего о победе Бибигона и фантазии (Чуковский называл эту часть сказки лучшей). В авторском исполнении "Бибигона" записали на радио, и всю первую половину 1946 года Чуковский собирал детские отклики: письма, рисунки, поделки, подарки,  --  чтобы устроить потом выставку в Политехническом музее.
Статья Крушинского означала крах всех этих начинаний. Сам Чуковский воспринял произошедшее как персональную, биографическую катастрофу: "В сущности, я всю жизнь провел за бумагой  --  и единственный у меня был душевный отдых: дети. Теперь меня ошельмовали перед детьми…" И он был прав: "Бибигоном" дело не кончилось, переиздания и других его детских произведений надолго приостановились.
Чуковский также был обеспокоен тем, что его читатели так и не узнали окончания истории отважного лилипута:
"„Бибигона“ оборвали на самом интересном месте… Главное, покуда зло торжествует, сказка печатается. Но там, где начинается развязка,  --  ее не дали детям, утаили, лишили детей того нравственного удовлетворения, какое дает им победа добра над злом".
"Приключениям Бибигона" пришлось дожидаться публикации более десяти лет: сказку напечатали в 1956 году в составе книги "Чудо-дерево". А в 60-е, когда фантазия и романтический порыв снова оказались в почете, поэма выдержала три отдельных издания. Однако в целом советская литература послевоенного времени так, кажется, и не нашла ключа к этой последней сказке Чуковского.
Липовецкий М. Метаморфозы Мюнхгаузена. Новое литературное обозрение. № 143. 2017.
Лукьянова И. Последняя сказка. И. Лукьянова. Чуковский. М., 2006.

Статья подготовлена в рамках работы над научно-исследовательским проектом ШАГИ РАНХиГС "Изоляционизм и советское общество: ментальные структуры, политические мифологии, культурные практики".