"В России обычай новогодней елки ведет свое начало с Петровской эпохи. <…> Согласно царскому указу от 20 декабря 1699 года, впредь предписывалось вести летосчисление не от Сотворения мира, а от Рождества Христова, а день Новолетия, до того времени отмечавшийся на Руси 1 сентября, "по примеру всех христианских народов" отмечать 1 января. В этом указе давались также и рекомендации по организации новогоднего праздника. В его ознаменование в день Нового года было велено пускать ракеты, зажигать огни и украсить столицу (тогда еще Москву) хвоей: "По большим улицам, у нарочитых домов, пред воротами поставить некоторые украшения от древ и ветвей сосновых, еловых и мозжевелевых против образцов, каковы сделаны на Гостином Дворе". А "людям скудным" предлагалось "каждому хотя по древцу или ветве на вороты или над храминою своей поставить… а стоять тому украшению января в первый день". Эта малозаметная в эпоху бурных событий деталь и явилась в России началом трехвековой истории обычая устанавливать елку на зимних праздниках.

Однако к будущей рождественской елке указ Петра имел весьма косвенное отношение: во-первых, город декорировался не только еловыми, но и другими хвойными деревьями; во-вторых, в указе рекомендовалось использовать как целые деревья, так и ветви, и, наконец, в-третьих, украшения из хвои предписано было устанавливать не в помещении, а снаружи  --  на воротах, крышах трактиров, улицах и дорогах. Тем самым елка превращалась в деталь новогоднего городского пейзажа, а не рождественского интерьера, чем она стала впоследствии. <…>
Петровский указ от 20 декабря 1699 года является едва ли не единственным документом по истории елки в России XVIII века. После смерти Петра, судя по всему, его рекомендации были основательно забыты, но в одном отношении они имели довольно забавные последствия, добавив к символике ели новые оттенки. Царские предписания сохранились лишь в убранстве питейных заведений, которые перед Новым годом продолжали украшать елками. По этим елкам (привязанным к колу, установленным на крышах или же воткнутым у ворот) опознавались кабаки. Деревья стояли там до следующего года, накануне которого старые елки заменяли новыми. Возникнув в результате петровского указа, этот обычай поддерживался в течение XVIII и XIX веков. Пушкин в "Истории села Горюхина" упоминает "древнее общественное здание (то есть кабак.  --  Е. Д.), украшенное елкою и изображением двуглавого орла". Эта характерная деталь была хорошо известна и время от времени отражалась во многих произведениях русской литературы. <…> [Например], в стихотворении М. Л. Михайлова 1848 года "Кабак":
У двери скрыпучей

Красуется елка…

За дверью той речи

Не знают умолка. <…>

К той елке зеленой

Своротит детина…

Как выпита чарка  -- 

Пропала кручина!
В результате кабаки в народе стали называть "елками" или же "иванами елкиными": "Пойдем-ка к елкину, для праздника выпьем"; "Видно, у ивана елкина была в гостях, что из стороны в сторону пошатываешься" (ср. также поговорку: "Елка (т. е. кабак.  --  Е. Д.) чище метлы дом подметает"), а ввиду склонности к замене "алкогольной" лексики эвфемизмами практически весь комплекс "алкогольных" понятий постепенно приобрел "елочные" дуплеты: "елку поднять"  --  пьянствовать, "идти под елку" или "елка упала, пойдем поднимать"  --  идти в кабак, "быть под елкой"  --  находиться в кабаке; "елкин"  --  состояние алкогольного опьянения и т. п. Эта возникшая связь елки с темой пьянства органично вписалась в прежнюю семантику ели, соединяющую ее с "нижним миром". На протяжении всего XVIII века нигде, кроме питейных заведений, ель в качестве элемента новогоднего или святочного декора больше не фигурирует".