Война нас застала на даче. Это был абсолютный шок, хотя папа что-то предчувствовал. Его предчувствие я хорошо помню. Довольно быстро встал вопрос о том, что надо эвакуироваться. Я очень хорошо помню, что мама предлагала, чтобы папа, няня и я уехали  --  я уже не помню, с каким из возможных министерств. А она пока останется и потом, если нужно будет, уедет  --  вероятно, со своей поликлиникой. Папа был категорически против. Он сказал: "Во время войны семьи не делятся". И еще: "Главное, что нужно взять с собой,  --  это теплые вещи". У него был опыт бегства в 1914-м. Мама поступила ровно так, как он настаивал, и правильно сделала, потому что эшелон, с которым мы должны были ехать по ее плану, разбомбили. 

Было воскресенье. Мы сидели за завтраком. Зазвонил телефон, отец встал из‑за стола. Одноминутный разговор: "Да нет, что вы",  --  кажется, сказал отец, положил трубку, вернулся за стол. Мама спросила, кто это. Отец назвал имя какого-то знакомого, который сказал, что что-то случилось. Завтрак продолжился.
После завтрака мы должны были ехать на вокзал, встречать мамину младшую сестру Анну Борисовну. Выходим из дому, садимся в недавно устроенный в Харькове троллейбус. Троллейбус заворачивает с Павловской площади, и на углу мы видим толпы людей, сбегающихся к универмагу и поднимающих голову. Там висит большой репродуктор. Мы доезжаем до вокзала, выходим из троллейбуса и слышим [доносящиеся из репродуктора] последние слова: "Враг будет разбит, победа будет за нами". И по всей площади крики: "Война с Германией, война с Германией!"
На вокзале толкотня страшная. Никакого радио в поездах еще нет. Едущие люди понятия не имеют о том, что мы только что слышали. Подходит поезд: открытые окна, радостные лица, машут руками, мужчины, женщины. А на вокзале плач, рыдания и полное непонимание.


Я кончила восьмой класс, и мы поехали на дачу, в Подрезково. И вот вдруг 22‑го по радио объявляется война. В тот же вечер из Москвы приехал отец. Говорит: "Да не волнуйтесь, это два-три месяца продлится, не больше". Но с дачи мы, конечно, уехали.
Мы жили на Якиманке. Я уже вступила в комсомол, хорошо училась в школе и была обуреваема патриотическими чувствами. Мы с подружкой из нашего якиманского двора побежали в военкомат записываться в радистки. Но нас оттуда завернули. В первый месяц, до бомбежек, в быту ничего особенно не происходило. 22 июля случилась первая бомбежка  --  и очень страшная: помню в небе скрещенные лучи прожекторов, а в этих скрещениях гудящие самолеты. 
Потом вышел приказ организовать среди жильцов дружины по охране от бомбежек и зажигательных бомб  --  чтобы те дежурили на крышах и чердаках. Там какие-то у нас ведра стояли, лопаты, щипцы металлические. Цель была, если попадет зажигалка, сбросить ее с чердака на улицу. И вот я попала в бригаду из трех человек.
В то время я была влюблена в одного мальчика из нашего двора. Влюбленность эта была совершенно безнадежная, потому что он был на год старше. Так вот я попала в одну дружину с этим Глебом. Для меня это было счастье. Как только тревога  --  несусь на чердак. Представляете, война, тревога, бомбы, а я радуюсь, что надо бежать на крышу и дежурить. 
Потом во время бомбежек мы с мамой ходили ночевать в метро, на "Площадь Революции". На станциях разрешалось спать только совсем старым или семьям с маленькими детьми. Мы брали какие-то подстилки и шли по туннелю, где сплошь лежали люди. А потом перестали туда ходить.
Рядом с домом была школа с газоубежищем. Туда пускали родителей с маленькими детьми, и там же жили ополченцы, которых еще не послали воевать. Школа была битком набита. Однажды мы услышали жуткий гул и потом взрыв. Оказалось, на школу сбросили огромную бомбу. Уже начинало рассветать. Двор был усыпан стеклом, а из школы слышались крики. Папа и наша соседка Марья Никитична, у которой к этому времени уже убили на фронте и мужа, и сына, полезли в это месиво. Страшно смотреть было.
Осенью школа уже не работала, ее заняли под госпиталь. Потом начались разговоры, что немцы близко. Уже полным ходом эвакуировались, очень многие уехали. 16 октября мы с сестрой вышли на Якиманку и пошли в сторону Калужской площади, там были хорошие магазины. И я очень хорошо помню такую картину: по Садовому кольцу, от Серпуховки вниз, к Крымскому мосту едут машины. Грузовики с солдатами, легковые с какими-то людьми и скарбом. И обозы с лошадьми, с телегами. Такая явная катастрофа. Но мы зашли в магазин и купили рыбу. А на улице стояла, несмотря ни на что, лоточница с замороженными сливами. И сливы мы тоже купили.
Хотя дома уже были заготовлены чемоданы, узлы, вечером мы легли спать. Вдруг звонит отец и говорит: "Через час я за вами заеду". Мама в панике начала что-то кидать в эти узлы, с перепугу завязала узел с подушками, с одеялами, пледы положила. Ночью приехал отец и отвез нас на Казанский вокзал. Там мгла и кишащее море людей. А у сестры перед этим был день рождения, и ей подарили духи "Красная Москва", тогда очень модные. Она взяла их, но в сутолоке на вокзале они выпали и разбились. И вот представляете, среди этой мглы, мрака  --  острый запах роскошных духов.


Ночные бомбардировки Москвы начались 22 июля. Они проходили с немецкой точностью и аккуратностью  --  можно было часы проверять. Объявляли: "Граждане, воздушная тревога! Граждане, воздушная тревога!"
Первое время мама хватала меня за руку и вела в метро. Рядом с домом были две станции: "Кировская" (сейчас "Чистые пруды") и "Лермонтовская" ("Красные Ворота"). "Чистые пруды" были закрыты во время войны: там был филиал штаба Верховного командования, и поезда проходили мимо. Даже говорили, что однажды там видели Сталина. И мы бежали на "Красные Ворота". Обычно мама брала с собой пишущую машинку  --  портативный ремингтон. Это была самая драгоценная вещь в нашем доме, которая ей была необходима как стенографистке. В одну руку машинку, в другую меня.
Помню прекрасно, какое впечатление на меня произвел приказ Сталина о том, что в Москве объявляется осадное положение. На домах висели приклеенные приказы, и меня особенно поразила первая фраза: "Сим объявляется в Москве осадное положение". "Сим"  --  этого старославянского слова я не знал, и оно внушило мне очень большое уважение. Последняя фраза тоже производила впечатление: "Паникеров и провокаторов расстреливать на месте". 
Во время войны иногда продавали что-то сверх карточек. В частности, суфле  --  сладкий напиток вроде киселя. За этим суфле выстраивались огромные очереди. Иногда родители водили меня в Консерваторию, и вот однажды перед началом концерта в бельэтаже мама вытащила бидон с суфле. И я лакал из этого бидона.

О начале войны я узнал от отца. Он заведовал каким-то складом в районе Рижского вокзала, а жили мы в районе Крестовских переулков. Я вприпрыжку бегу и повторяю про себя: "О, война, война". Потому что очень интересно. Столько разговоров было об этой войне  --  и танки наши быстры, и прочее. Наконец-то началась война.
Это было утром, пустынная улица. Идет навстречу какой-то дядька. "Эх ты…"  --  говорит, и дал мне по шее. Несильно. Мол, ну что с тебя взять. Я перестал прыгать. Думаю: чего он мне по шее-то дал? Что тут такого плохого? То место на шее как будто сейчас ощущается.

Когда началась война, я была в пионерском лагере. Мы все время слушали репродуктор, который говорил, что наши самолеты сбили столько-то самолетов противника. Мы не могли поверить, что война идет на нашей территории: война ведь может быть только на вражеской территории. И страшно радовались, когда объявляли, сколько самолетов сбили. Три самолета, четыре самолета… Мы прыгали и орали: "Ура, ура!" А потом нас быстренько привезли в Москву. Матерей и детей погрузили в теплушку и отправили в Набережные Челны.

Утром встали, я пошла за хлебом в магазин. Смотрю  --  на столбах такие большие черные микрофоны. Стоит под ними публика, и все слушают, все такие озабоченные. А я думаю, что-то интересное произошло, какую-то войну объявили. Я на окно вспрыгнула  --  низкие окна были  --  и говорю: "Ура, война началась". 
Все, конечно, сразу сникли, ходили взволнованные, что-то друг другу передавали. На следующий день пошли танки. Танки были все новенькие, на них сидели веселенькие солдатики, одетые во все зелененькое, аккуратненькие такие. Все улыбались. Мы, дети, стали с клумб рвать цветы, подбегали, давали им  --  как будто они возвращаются, а не едут на войну. Никто не знал, во что это выльется.

Война витала в воздухе. Мы, дети, все время чувствовали, что вот-вот будет война. У меня день рождения 12 июня  --  ко мне приехала подруга. Вечером мы гуляли по саду и говорили о том, как страшно: "Ой, скоро война будет". А через десять дней началась война. Я шла из поликлиники по Садовому кольцу. Думаю: что такое, почему это около каждого столба, на котором репродуктор, стоит толпа. Потом выяснилось, это было сообщение Молотова о внезапном нападении на Советский Союз. Я села в электричку и поехала на дачу в Перловку. Еду и ничего не понимаю: тишина, какие-то странные, напряженные лица. Прихожу домой. Папа стоит на террасе, а я внизу. Смотрит на меня и говорит: "Марина, началась война".
Я начала топать ногами, кричать: "Я пойду на войну, я пойду воевать". Это была моя первая реакция. И вот началась наша военная жизнь. Родители вырыли на участке бомбоубежище буквой Г. Буквально за первые два месяца немцы дошли до Москвы. Немецкие мотоциклисты даже прорывались в Кунцево. Я начала вести дневник и описывала всю нашу военную жизнь.
Мы стояли в очередях за продуктами и керосином. Ночью ходили в лес за дровами. Почему ночью? Боялись лесников. Копали мерзлую картошку, собирали мерзлую капусту. Мама меня оставила в Перловке, потому что все московские школы были закрыты, включая музыкальную. А в области школы работали. Наша школа была около железной дороги, и мы все время смотрели в окно на замаскированные эшелоны с танками, с орудиями. Зимой они были закрыты белыми полотнищами, а летом и осенью просто ветками.
Когда наступила зима, мы сидели одетые. Чернила замерзали, и мы не могли писать. Тогда вышел фильм "Тимур и его команда". Мы этот фильм обожали  --  и создали тимуровскую команду. Мы помогали семье Морозовой: там были дети, а отец ушел на фронт. Мы пилили дрова, помогали им в быту. И о нас написали в "Пионерской правде".
Еще мы ходили по домам и собирали подарки для Красной армии. Приезжали бойцы с комиссаром, и мы им дарили подарки  --  очень скромные, но очень нужные. Кисеты для табака, конверты для писем, варежки, носки теплые. Я выносила ящик с этими подарками, отдавала пионерский салют и говорила: "Дорогие защитники нашей Родины, спасибо вам, что защищаете нас от фашистов".
Однажды мы сидели в классе, и вдруг раздался грохот. Это сбросили бомбы. Нас тут же отпустили, мы бросились бежать. Я увидела разрушенные деревянные дома и знакомого старичка  --  окровавленный, он весь трясся. И двое убитых детей. Меня это настолько потрясло, что я бежала домой, плакала и кричала: "Гитлер проклятый, проклятый Гитлер. Я вырасту, я пойду на фронт санитаркой".