Наследие Михаила Булгакова имеет удивительное свойство: рукописи писателя или сохранились целиком или не сохранились вовсе. Произведения 1920-х годов нам известны в лучшем случае по машинописным копиям (как "Собачье сердце"), в худшем  --  по печатным публикациям, часто подвергавшимся цензуре. Зато сохранившиеся рукописи  --  главным образом 1930-х годов  --  позволяют сделать несколько наблюдений над творческим процессом Булгакова. Первые редакции своих произведений он всегда писал только от руки и строго в тетрадях, а не на отдельных листах. Большую часть работы Булгаков проделывал в голове  --  в его архиве почти нет черновых набросков и заметок. Рукописи поражают своей законченностью: правка в них минимальна.


В некоторых тетрадях почерк Булгакова чередуется с почерками его жен: он иногда диктовал свои тексты. Писатель часто использовал красный и синий карандаши, зачеркивая и отмечая важные места в рукописях, газетах, журналах и книгах. Наследие Булгакова подробно исследовано в классических работах

М. О. Чудаковой. В основе материала  --  наблюдения и выводы из этих работ.



"1922 г. 19 сентября. Я писал <имя тщательно стерто> на манжете единственному человеку, который нашел слова, чтобы поддержать пламень у меня. Я этого не забуду. М. Булгаков".


Чудом сохранившийся артефакт начала 1920-х годов  --  своего рода черновик. Текст, который Булгаков написал на манжете, видимо, так и не был отправлен получателю. Скорее всего, записка была адресована писателю Юрию Слёзкину (1885–1947)  --  популярному до революции беллетристу.

Они познакомились зимой 1920 года во Владикавказе, где Слёзкин организовал подотдел искусств Терского наробраза  Подотдел искусств отдела народного образования Владикавказского революционного комитета (Терский край). В ведении отдела состояли культурно-просветительские учреждения: школы, театры и цирки, а также национализированные библиотеки учреждений и частных лиц.  и пригласил на работу Булгакова. Почти год тот заведовал литературной секцией, принимал участие в диспутах, выступал перед началом спектаклей. В мае 1921 года Булгаков покинул Владикавказ и в следующий раз встретился со Слёзкиным уже в Москве. Спустя год тот подарил Булгакову свою книгу с надписью-напоминанием о владикавказских временах:

"Дорогому Михаилу Булгакову в память наших страданий, „деяний“ и томлений духа  --  верю ушедших навсегда и в залог все же принадлежащего нам будущего с любовью дарю этот объемистый труд, увидевший свет далеко от своего мастера. Юрий Слёзкин. 13/V 1922 г.".
Сентябрьская записка на манжете могла быть ответом Булгакова на эту дружескую надпись.

Свою жизнь во Владикавказе и первые месяцы в Москве Булгаков описал в повести "Записки на манжетах". Манжеты "последней рубашки" с "кривыми буквами"  "Куда я еду? Куда? На мне последняя моя рубашка. На манжетах кривые буквы" ("Записки на манжетах"). стали для Булгакова символом неустроенной и фантастической жизни первых послереволюционных лет. Этот символ запомнился и окружению Булгакова: на одном из вечеров "Никитинских субботников"  "Никитинские субботники"  --  литературно-художественный кружок Евдоксии Федоровны Никитиной, существовавший с перерывами с 1912 по 1934 год. Участники кружка собирались по субботам в квартире Никитиной. Среди них были Андрей Белый, Всеволод Иванов, Борис Пильняк, художники Александр Куренной, Евгений Лансере, Константин Юон и др. В 1922 году было организовано одноименное издательство, выпускавшее альманах и сборники членов кружка. Булгаков значился как "человек без манжет".

Слёзкин и Булгаков дружили до середины 1920-х годов: часто встречались, ходили на литературные вечера, переписывались, работали вместе в газете "Накануне" и т. д. Потом дружба закончилась. Возможно, поэтому Булгаков тщательно вытравил с манжеты имя бывшего друга, но не выбросил и сохранил  --  как осколок той фантасмагорической эпохи.
Позднее, в 1936 году, Слёзкин стал одним из героев "Записок покойника" ("Театрального романа"): Булгаков изобразил его в виде неприятного и переоцененного писателя Ликоспастова.
"Клянусь чест[ью,]  В квадратных скобках  --  реконструированный Мариэттой Чудаковой текст Булгакова. Реконструкция сделана с помощью записей Булгакова из второй тетради: в ней сохранилась редакция первых четырех глав. пронизывает [меня, лишь только берусь я] за перо, чтобы [описать чудовищные] происшествия [беспокоит меня лишь] то, что не бу[дучи писателем] я не сумею [эти происшествия] сколько-ни[будь… передать…] Бог с ним [и, впрочем, со словесными тон]костями, […] времени. Не […] за эфемерно[ю славой писателя я не гонюсь, а] меня мучает […] здесь удер[…] кого и у […] <предположительно: селением> […] ношей".

В 1928 году Булгаков неожиданно возвращается к прозе, оставленной несколько лет назад ради театра. Когда это произошло и в каком месяце  --  неизвестно, но именно этим годом в более поздних редакциях Михаил Булгаков датировал начало работы над "Мастером и Маргаритой". В первой редакции романа еще нет ни мастера, ни Маргариты, но уже есть главная тема: в разделе "Материалы" два листа озаглавлены "О Боге" и "О Дьяволе". Работая над романом, Булгаков бессильно наблюдает за гибелью своих пьес: в 1929–1930 годах запрещены "Бег" и "Кабала святош" ("Мольер"); сняты с репертуара "Дни Турбиных", "Зойкина квартира" и "Багровый остров". В марте 1930 года, осознавая гибельность своего положения, Булгаков пишет письмо правительству СССР c признанием, что он "своими руками бросил в печку черновик романа о дьяволе, черновик комедии и начало второго романа „Театр“".

В первой тетради, той самой, которую Булгаков бросил в печку, страницы сохранились только частично. По воспоминаниям жены Булгакова, Елены Сергеевны, он специально сохранил корешок и обрывки листов как главное свидетельство существования первой редакции романа.
В самом верху первого листа он записал варианты названий ("Сын", зачеркнутое "Гастроль") и жанр будущего текста ("ром[ан]"). Ниже зачеркнуты два варианта названия первой главы  --  "Черный маг" и "Божеств[енная комедия"?]).

Роман начинается с таинственных событий, которые наблюдает главный герой. Он берется за перо, чтобы рассказать о них Кондрату Васильевичу, расследующему необычное дело.
В левом нижнем углу страницы Булгаков записывает имена демонов  --  Антессер, Азазелло, Велиар. В итоге писатель выберет имя Воланд.

Первая страница перечеркнута красным карандашом  --  от этого варианта начала романа, как и от двух других, Булгаков отказался. Только четвертая версия первой главы удовлетворит его и станет классическим началом "Мастера и Маргариты".

8 мая 1929 года секретарь издательства "Недра" Борис Леонтьев передал Булгакову расписку: "Мною получено для сборников „Недра“ рукопись „Фурибунда“ от автора ее М. Булгакова  --  под псевд. К. Тугай". Под этим псевдонимом Булгаков пытался пристроить в печать одну из глав, но публикация не состоялась. Михаил Булгаков снова вернется к роману осенью 1932 года.




"<Красным карандашом слева: План романа>

     Сентябрь 1929 г.

     Тайному Другу.

     Дионисовы мастера. Алтарь Дионисия. Сцены.

     „Трагедия машет мантией мишурной“.

     I. Открытка

     Бесценный друг мой! <зачеркнуто: Вы пишете мне> Итак, Вы настаиваете на том, чтобы я сообщил Вам <в год катастрофы>, каким образом я сделался драматургом? Скажите только одно  --  зачем Вам это? И еще: дайте слово, что Вы не отдадите в печать эту тетрадь <зачеркнуто: ранее чем через год> даже и после моей смерти.

     II. Доисторические времена

     Видите ли: в Москве <в доисторические времена (годы 1921–1925)> проживал один замечательный человек. Был он <зачеркнуто, нрзб> усеян веснушками <как небо звездами>, и лицо, и руки, и отличался большим умом. Профессия у него была такая: он редактор был чистой крови и Божьей милостью и ухитрился <издавать (в годы 1922–1925!!) частный толстый журнал>".



В сентябре 1929 года Булгаков написал повесть "Тайному другу"  Повесть осталась неоконченной  --  текст обрывается на середине фразы, дальше в тетради идут чистые листы. При жизни Булгакова она не публиковалась и была напечатана впервые по этой рукописи в 1987 году.. Адресатом ("Бесценный друг мой!") стала его тайная возлюбленная Елена Сергеевна Шиловская. Они познакомились в феврале 1929 года, и летом, когда Елена Сергеевна, жена крупного военачальника, уехала в Ессентуки, между ними завязалась переписка:

"Михаил Афанасьевич писал мне туда прекрасные письма, посылал лепестки красных роз; но я должна была уничтожить их перед возвращением: я была замужем, я не могла их хранить. В одном из писем было сказано: „Я приготовил Вам подарок, достойный Вас…“ Когда я вернулась в Москву, он протянул мне эту тетрадку…"

В повести Булгаков рассказывает "тайному другу" о злоключениях с публикацией романа "Белая гвардия", о бегстве с рукописью за границу издателя Каганского, о многочисленных судебных разбирательствах, из которых выходило, что Булгаков не имеет прав на свой роман, и о многом другом. Не предназначенный для печати, не рассчитанный на цензуру, адресованный тайной возлюбленной, это один из самых доверительно-исповедальных текстов Михаила Булгакова.
Немногочисленные правки в повести отчасти проясняют замысел Булгакова и обстоятельства его жизни в 1929 году.
Булгаков написал и зачеркнул слова "Вы пишете мне", не желая, вероятно, даже в тайной повести упоминать секретную переписку, уничтоженную потом Еленой Сергеевной. При этом Булгаков сохранил в заголовке слово "открытка": оно подчеркивает, что автор и "тайный друг" находятся далеко друг от друга.
Лаконичная вставка "в год катастрофы" определяет тяжелейший период в жизни Булгакова. В 1929 году были запрещены все его пьесы, с успехом шедшие в московских театрах. В середине сентября в "Известиях" автор заметки о новом театральном сезоне констатировал:
"В этом сезоне зритель не увидит булгаковских пьес. Закрылась „Зойкина квартира“, кончились „Дни Турбиных“, исчез „Багровый остров“. <…> Такой Булгаков не нужен советскому театру".
29 сентября, подавленный и уставший от запретов и травли, Булгаков писал Горькому:
"…все мои пьесы запрещены, нигде ни одной строки моей не напечатают, никакой готовой работы у меня нет, ни копейки авторского гонорара ниоткуда не поступает, ни одно учреждение, ни одно лицо на мои заявления не отвечает, словом  --  все, что написано мной за 10 лет работы в СССР, уничтожено. Остается уничтожить последнее, что осталось,  --  меня самого. Прошу вынести гуманное решение  --  отпустить меня".
За границу Булгакова, несмотря на его просьбы и заявления, так и не выпустили.
В таком контексте первая половина двадцатых воспринималась Булгаковым как по-настоящему "доисторические времена", когда существовали частные издательства, можно было печататься за границей и даже издавать собственный журнал, если на это хватало энергии и денег.       
Таким энергичным издателем "чистой крови и Божьей милостью" был Исай Аркадьевич Лежнев (в повести  --  Рудольф), главный редактор журнала "Россия", издавший роман Булгакова "Белая гвардия" (без финальных глав).
Надпись красным карандашом "План романа" могла быть сделана в том же 1929 году (Булгаков понял, что повесть-исповедь может превратиться в роман) или через семь лет, когда он начал писать "Записки покойника". Из повести "Тайному другу" в "Записки покойника" перешел редактор Рудольф (теперь он стал Рудольфи), а история злоключений Булгакова с "Белой гвардией" и журналом "Россия" была дополнена язвительным рассказом о постановке его пьесы "Дни Турбиных" во МХАТе.
















"Иван Васильевич

     Комедия

     <зачеркнуто: Михельсон> Шпак (по телефону): Милиция? Говорит сегодняшний обокраденный <зачеркнуто: Михельсон> Шпак. (Шпак): Не извольте беспокоиться. С нетерпением <зачеркнуто: уж> ожидаю и уповаю. У нас другое дельце затеялось. Секретарь нашего жакта Иван Васильевич оказался проживающим под видом секретаря  --  Иваном Грозным. Я не пьющий. С посохом. Даю честное пионерское. И в камилавке  Камилавка  --  головной убор в виде цилиндра без полей, обычно расширяющийся кверху. В настоящее время используется в Православной церкви как часть монашеского облачения или как церковная награда для представителей белого духовенства.. Клянусь всеми свя… Согласен отвечать по всей строгости кодекса. Ждем с нетерпением и радостью (кладет трубку). Вот тебе и холуй".

Пьеса "Иван Васильевич" выросла из пьесы "Блаженство", которую Булгаков начал писать в 1933 году для Ленинградского мюзик-холла, а потом для Театра сатиры. Изобретатель машины времени инженер Рейн отправляется в будущее вместе с домоуправом Буншей и жуликом Милославским. Обратно в Москву 1934 года инженер Рейн вернулся уже с возлюбленной Авророй  --  девушкой будущего. В финале всех троих (жулику Милославскому удалось сбежать) уводит милиция. Иван Грозный в "Блаженстве" появляется только в одной из первых сцен и далее в пьесе не фигурирует. Но именно он больше всего понравился актерам Театра сатиры.

28 апреля 1934 года Булгаков сообщал своему другу Павлу Попову: "Сцены в „Блаженстве“  То есть в будущем. не приняли никак. Все единодушно вцепились и влюбились в Ивана Грозного". В итоге 9 октября 1934 года Булгаков заключил с Театром сатиры договор на переделку пьесы "Блаженство", а фактически  --  на сочинение новой пьесы "Иван Васильевич", ставшей широко известной благодаря экранизации Леонида Гайдая в 1973 году. В новой пьесе Иван Грозный из проходного персонажа стал центральной фигурой.
Тетрадь с пьесой "Иван Васильевич" датирована сентябрем 1935 года и открывается наброском телефонного разговора обворованного соседа с милицией. Булгаков часто начинал новые произведения не с начала, а с уже придуманной сцены, диалога или описания. Потом набрасывал план и постепенно записывал остальное.
Единственное исправление на первой странице "Ивана Васильевича" показывает переход от одной пьесы к другой. Герой "Блаженства" Михельсон появляется в пьесе "Иван Васильевич", а затем Булгаков придумывает краткую и звучную фамилию Шпак, записывает ее в скобках после "Михельсон" и позже решительно вычеркивает из текста первый вариант.
Постановка пьесы так и не состоялась: после генеральной репетиции в мае 1936 года она была запрещена. Запрет был связан с редакционной статьей "Внешний блеск и фальшивое содержание", опубликованной в "Правде" 9 марта 1936 года. Разгромная статья, направленная против булгаковского "Мольера", была инициирована главой Комитета по делам искусств Керженцевым. Елена Булгакова записала в тот день в дневнике: "Когда прочитали, М. А. сказал: „Конец ‚Мольеру‘, конец ‚Ивану Васильевичу‘“".





























"…и скрывал это.

     <зачеркнуто: Церк>  --  Я окончил церковно-приходскую школу,  --  сказал я, кашлянув.

      --  Вон как!  --  сказал Рудольфи, и улыбка тронула слегка его губы.

     Потом он спросил:

      --  Сколько раз в неделю вы бреетесь?

      --  Семь раз.

      --  Извините за нескромность,  --  продолжал Рудольфи,  --  а как вы делаете, что у вас такой пробор?

      --  Бриолином смазываю голову. А позвольте спросить, почему вас это…

      --  Бога ради,  --  ответил Рудольфи,  --  я просто так.

     И добавил: 

      --  Интересно. Человек окончил приходскую школу, бреется каждый день и лежит на полу возле керосинки. Вы  --  трудный человек!

     Затем он резко изменил голос и заговорил сурово: 

      --  Ваш роман Главлит не пропустит, и никто его не напечатает. Его…"

 "Записки покойника (Театральный роман)" записан в трех тетрадях рукой Булгакова и частично почерком Елены Сергеевны. В рукописи фантастически мало поправок  --  сложно поверить, что это первая записанная редакция романа и других черновиков не существовало. Тем не менее, по свидетельству жены писателя, это действительно так. К тому времени, как Булгаков начал записывать текст или диктовать жене, замысел практически целиком сложился в его голове.
Работу над романом Булгаков начал 26 ноября 1936 года. В этот год появилась статья "Внешний блеск и фальшивое содержание", были запрещены все пьесы писателя, Булгаков окончательно порвал с МХАТом, с которым были связаны предыдущие десять лет его жизни, и ушел работать либреттистом в Большой театр. Опыт сотрудничества с Московским художественным театром  --  главным на тот момент театром страны  --  воплотился в отчетливо автобиографическом романе "Записки покойника". В мучениях Максудова с постановкой его пьесы "Черный снег" на сцене Независимого театра легко угадывается сам Булгаков и его пьеса "Дни Турбиных" во МХАТе.
"Записки покойника" продолжают и развивают замысел повести "Тайному другу"  --  рассказа о том, как герой стал драматургом. При этом "Записки покойника" приобретают другой масштаб: из личной истории злоключений героя они превращаются, по словам Мариэтты Чудаковой, в "извечный сюжет комедиантской судьбы".
Булгаков не рассчитывал на публикацию романа, но охотно читал его друзьям и особенно близким мхатчикам.
* * *
Рукописи писателей (от черновиков к беловикам) помогают восстановить историю создания произведения, формирование замысла, особенности работы писателя с материалами и ход его мысли. Иногда черновики помогают прояснить неясные или загадочные места финального текста (например, черновики насыщенной и плотной прозы Осипа Мандельштама  --  повести "Египетская марка").
В случае с наследием Михаила Булгакова, особенно с произведениями 1920-х годов, многие из которых известны только по печатным публикациям, захватывающе увлекательной задачей становится разыскание неизвестных рукописей писателя и пополнение его архива новыми материалами.

