Литературные эссе Варлама Шаламова, впервые вышедшие отдельным томом, способны полностью поменять его образ в читательском сознании. Худой измученный человек в шапке-ушанке (полжизни лагерей, небольшой томик пронзительной лагерной прозы и психоневрологический интернат в финале) вдруг поправляет галстук, оказываясь интеллектуалом, эрудитом, блестящим литературоведом, ироничным критиком. Проведя многие годы в полной изоляции от культурного пространства, Шаламов удивительным образом выходит в авангард литературных споров своего времени: он рассуждает об антиутопии Хаксли, ссылается на французских сюрреалистов, продолжает идеи Якобсона и разбирается в структурализме.
Вернувшись из лагеря, Шаламов был крайне недоволен состоянием современного литературоведения, особенно науки о стихах: не понимал, почему в стиховедении не введено и не разработано такое важное понятие, как поэтическая интонация, которая позволяет отличить стихи от не-стихов. Классическим примером "интонационного плагиата" Шаламов, например, считал "Реквием" Ахматовой, объявленный Чуковским ее главным вкладом в русскую поэзию, но написанный в интонациях раннего Кузмина. Большой блок работ по теории стихосложения, над которыми Шаламов трудился несколько лет, так и остался до сих пор невостребованным.
Впрочем, самое неожиданное в книге  --  затерявшаяся где-то в разделе теории прозы авторецензия "Моя проза". Превратив свой человеческий лагерный опыт в опыт литературный, Шаламов делает следующий шаг  --  он подвергает собственные произведения и собственный творческий метод отстраненному литературоведческому анализу. В Шаламова-писателя, который смотрит на Шаламова-лагерника, вглядывается Шаламов-литературовед. В риторике немецкого философа Теодора Адорно это можно было бы назвать "литературоведением после Освенцима".

Новейший переводной сборник крестного отца семиотики  --  собрание разных текстов, написанных и прочитанных "по случаю", вдохновленных темой того или иного конгресса, симпозиума, встречи. Все тезисы, доклады, выступления безраздельно посвящены одному главному предмету  --  литературе  --  и представляют собой своеобразный гид по любимым темам Умберто Эко: символам ("я знаю, что любое мое утверждение на этот счет будет тотчас же опровергнуто"), теории стилей ("семиотика искусства  --  не что иное, как поиск и обнажение стилистических махинаций"), Данте, Аристотелю, Нервалю, Джойсу и так далее. А, например, в эссе о Борхесе и взаимовлияниях в литературе Эко пишет о том, что был одним из первых обладателей его напечатанной всего в 500 экземплярах и нераспроданной "Вавилонской библиотеки"; он ходил к друзьям и читал им отрывки из "Пьера Менара, автора „Дон Кихота“" вслух. 
Закрывается книга блестящим самоироничным эссе об истоках творческой жизни Умберто Эко  --  "Как я пишу". Здесь Эко признается, что к первым детским романам вначале рисовал картинки, которые и определяли будущее содержание произведения, и даже подумывал о том, чтобы перейти на комиксы; что в средней школе освоил жанр юмористических скетчей, а в лицее перешел на короткую прозу в духе магического реализма. Наконец, на этих страницах мы находим образчик настоящего футуристического рассказа авторства Умберто Эко ранних сороковых годов: "Луиджи был славный парень. Отведав блюда из зайцев, он отправился на Латеранский рынок купить ближайшее прошедшее время. Но по дороге упал в гору и умер. Блестящий пример героизма и человеколюбия, он был оплакан телеграфными столбами".

Маленькая книга  --  полное и более точное название которой звучит так: "Заметки и воспоминания о разных стихотворениях, а также похвала поэзии"  --  была написана Ольгой Седаковой в заокской деревне Азаровке в 1982 году и изначально не предназначалась для публикации. Это ранняя проза Седаковой  --  личная, лирическая, вырастающая из воспоминаний о детстве, о дословесном опыте и первых встречах реальности с языком. И вместе с тем это глубокое теоретическое эссе, и содержание его не укладывается в какие-либо психоаналитические интерпретации. 
В тексте показаны оба сущностных измерения поэзии  --  рациональное и иррациональное. Определен сам феномен поэзии, поэтического языка и особенного поэтического статус-кво. Поэт  --  это и герой, и абсолютно свободный субъект (свободный до такой степени, что может отрешиться от себя самого). "Минимальный талант поэта состоит в памяти": в удержании в одном сознании видений, звуков, смыслов прошлого и настоящего, а также в особой памяти человека, не полностью присутствующего в мире, улавливающего нечто за пределами видимого,  --  памяти, близкой предвидению.
В другом великолепном тексте о предмете и сущности поэтического слова  --  "Грамматике поэзии"  --  Владимир Бибихин писал: "Ольга Седакова не вписывается ни в одну из форм нынешней жизни, как ни в одну из форм прошлой тоже не вписывалась, ни учрежденческую, ни общественную, ни маргинальную. Она у всех, у писателей в том числе, на виду и неприметна; ее все читали и никто не прочел; ее все знают, и никто не знает ей цену. Удивительное присутствие!" В "Похвале поэзии" Ольга Седакова присутствует и как маленькая девочка, которая читает чужие письма, и как близкая собеседница  --  свободно цитирующая, ссылающаяся на вещи, как предполагается, слушателю хорошо известные, не переводящая цитат с итальянского, французского, латыни.
Эссе впервые вышло отдельным изданием и идеально подойдет для ношения под сердцем  --  в нагрудном кармане пиджака.

Как и следует ожидать от настоящего испанца, для Ортеги‑и‑Гассета "Дон Кихот"  --  лишь предлог. На деле книга представляет собой литературные и жанровые изыскания, в которых осмысление великого романа скорее отправная точка, чем действительное основание. Кроме того, это первая книга Ортеги-и-Гассета и в ней сформулированы основные идеи его философии. Так, именно в "Размышлениях", написанных в год начала Первой мировой, появляется знаменитое определение человека: "Я есть „я“ и мои обстоятельства", подразумевающее субъективность реальности и принципиальную конструируемость, интерпретируемость картины мира.
Формально книга разделена на две части: первая, "Предварительное размышление", фокусируется на культурологических и философских аспектах; вторая, озаглавленная "Трактат о романе", включает собственно эссе о литературных жанрах, исследование мифа как художественного искажения истории, расследование фигуры мима, героя, рассуждения о поэзии, сопоставление Флобера, Сервантеса и Дарвина. Ностальгическое понимание эпоса как работы со всеобщностью памяти, принципиально воображающей и не ищущей для своих героев реального эквивалента (попытка представить себе Елену как сельскую красавицу, из-за которой подрались жители соседствующих деревень, не приведет к более глубокому пониманию Гомера, а только запутает дело), противопоставляется несколько надменной и скупой характеристике романа как более или менее искусного описания действительности. Если воображаемое всегда поэтично, то действительность  --  воплощенная антипоэзия. Но к какому из этих противоположных миров отнести Дон Кихота? Он  --  линия пересечения, грань, где сходятся оба полюса.
Кульминацией текста выступают ветряные мельницы культуры, изображение которых мы видим на обложке. "Культура  --  идеальная грань вещей  --  стремится образовать отдельный самодовлеющий мир, куда мы могли бы переместить себя. Но это иллюзия. Культура может быть расценена правильно только как иллюзия, как мираж, простертый над раскаленной землей",  --  предостерегает Ортега-и-Гассет.
Современники не оценили "Размышлений о Дон Кихоте", на что философ досадовал всю оставшуюся жизнь: в разрозненных отступлениях они не нашли ожидаемой логики и связи разнохарактерных частей. Но жанр эссе тем и хорош, что представленные на привередливый суд фрагменты можно собрать в свой собственный калейдоскоп идей.

Сборник литературных эссе Одена, изданный вслед за "Застольными беседами с Аланом Ансеном", в сущности, продолжает нежно любимый Оденом жанр table talk (каждый студент знал, в каком именно кафе можно найти мэтра, чтобы поболтать с ним о Шекспире за рюмкой хереса): "Единственный вид устной речи, приближающийся к поэтическому идеалу символизма,  --  вежливый застольный разговор". Собеседник в эссе, конечно, воображаемый, но он всегда рядом с Оденом, как его знаменитый саквояж с мини-баром.
Помимо "персональных" эссе ("Отелло" с точки зрения Яго, судебное разбирательство над Йейтсом, не лишенный приятности для русского читателя восторженный текст о Бродском), в книгу включены две важнейшие работы  --  "Чтение" (о читателях) и "Письмо" (о писателях). Читателям Оден сходу дает совет не рассуждать об искусстве до сорока лет ("Юность ест и читает то, что советует авторитет, поэтому иногда ей приходится обманывать себя, притворяться, что она любит оливки и „Войну и мир“ больше, чем в действительности"), только со временем "удовольствие становится тем, чем было для нас в детстве,  --  верным критерием высокого качества книги". Рецензентам и критикам (как одной из разновидностей читателей) поэт советует не тратить свое время на обсуждение плохих книг: "Есть книги незаслуженно забытые, но нет ни одной, которую бы мы незаслуженно помнили". Вместе с писателями Оден сетует на то, что в течение многих веков на творческой кухне появилось не так уж много усовершенствований: алкоголь, табак, кофе да бензедрин.
Оден фиксирует общее пространство, в котором встречаются и взаимодействуют писатель и читатель: это язык, работа с ним и ответственность за него ("язык  --  общая собственность лингвистической группы"), а единственное зло, связанное с литературой,  --  "порча языка". Поэтому Оден предлагает читателям и писателям совместную языковую практику: писателям  --  перепечатывать рукописный текст на пишущей машинке, чтобы взглянуть на него отстраненно и самокритично; читателям же делать обратное  --  переписывать чужой текст от руки, чтобы проверить его качество ("рука постоянно ищет повод остановиться").
И закончить рецензию непременно стоит цитатой, где Оден говорит о рецензиях и роли в них цитат: "Любой рецензент в данный момент образованнее, чем его читатель, ибо он читал книгу, которую обозревает, а читатель  --  нет. Но, когда мы читаем образованного критика, больше пользы приносят выбранные им цитаты, чем его комментарии".

