Новую – постсоветскую и антисоветскую - жизнь я радостно приветствовала. Что именно меня так вдохновляло? Отвечу вполне определённо: возможность частной экономической инициативы, разрешение не работать в казённой конторе, а снискивать хлеб как-то по-иному (очень уж мне обрыдл Минвнешторг, в котором довелось послужить). Это главное. Ну и так по-мелочи: отменят все эти «Славы КПСС» и т.п. Впрочем, особых претензий к партии и вообще государственному устройству я не имела. Раздражала меня железобетонность тогдашней экономики, где невозможна была никакая инициатива. Помню, служа в Минвнешторге, я предлагала внести микроскопические изменения в порядок работы, и это было воспринято как подрыв основ и неслыханная дерзость. Как ни хвалят теперь советскую жизнь, а было она подлинно застойной – затхлой, неповоротливой, заскорузлой. Во всяком случае, накануне краха. Отец рассказывал, что прежде, в 50-х-60-х годах, было поживей. Собственно, и крах-то произошёл ввиду заскорузлости.

Так что я была горячей сторонницей новой жизни. Пыталась заняться то тем бизнесом, то этим, успехов особых не было, но я твёрдо верила в блага свободной экономики и что мне непременно повезёт. Сейчас-то понимаю, насколько всё это было наивно, но это давало главное: опыт. .

Ельцин для меня был знАком новой жизни, а Зюганов – знАком возвращения в старую. Что Ельцин был пьянь – это все знали, что его реформы обобрали пенсионеров – тоже знали, но всё перевешивала мечта о новой, свободной жизни. Моя мама, как и все, получала пенсионные гроши, я лично потеряла сбережения, завещанные мне отцом (7 тыс. Руб.) – и тем не менее: я была за Ельцина. Мне казалось, что приди к власти Зюганов – и тут же, словно по повороту выключателя, включится та, старая, советская жизнь. Она была рядом, она длилась так долго, всю мою жизнь, она была так сильна, что ей ничего не стОит возвратиться – так я не столько думала, сколько чувствовала. И я буду ходить в тупую, серую, убогую, уродскую контору под начало какого-нибудь тупого идиота-начальника перебирать бессмысленные бумажки и носить их по этажам. И так будет всегда, пока я не состарюсь и не получу пенсию в 120 руб.+20% надбавки за какую-то там выслугу или что-то в этом роде. Такая перспектива казалась мне страшной. Лучше уж стразу умереть. Потому я была за Ельцина.

Я ни в коем случае не была диссиденткой-антисоветчицей. Когда иностранцы ругали наши порядки, я всегда спорила как могла. Это, кстати, трудно – когда твой оппонент говорит на родном, а ты на чужом языке. Но я старалась, притом «не по службе, а по душе». Но вписаться в царящую в конце Застоя серость – никак не могла, не получалось. Я была какой-то лишней, всё происходящее казалось мне бездарной нелепостью. Собственно, социально-психологически материалом всех революций и оказываются люди, не вписавшиеся в старую жизнь, не вросшие в неё. Им нечего терять в старой жизни, их ничто не держит, они рады её разрушению и готовы этому разрушению даже при случае поспособствовать. Так было и со мной. При всём внешнем благополучии я была, как Онегин, «чужой для всех, ничем не связан». Всё более-менее хорошее: работа высооплачиваемого фрилансера, потом тоже высооплачиваемого сотрудника иностранной компании, довольно самостоятельного в работе и даже уважаемого – всё это я связывала с новой, постсоветской жизнью...



но человек переосмыслил - почему?

social/texts/fbtexts.txt:DataBaseItem: 6_5773192c5dd2dc3ddc8a7ea5