Entonces se trataba de una muerte y ahora de una vida. Pero igual que antes el dolor, la alegría abría ahora en la vida habitual de Levin un claro en el cual advertía algo superior que no acababa de comprender pero que le elevaba el alma a una altura a que no llegara nunca y adonde su razón no alcanzara.
Но и то горе и эта радость одинаково были вне всех обычных условий жизни, были в этой обычной жизни как будто отверстия, сквозь которые показывалось что-то высшее. И одинаково тяжело, мучительно наступало совершающееся, и одинаково непостижимо при созерцании этого высшего поднималась душа на такую высоту, которой она никогда и не понимала прежде и куда рассудок уже не поспевал за нею.