Levin se agitó súbitamente al oírle porque en el fondo de su ser adivinaba que el reproche era cierto, que acaso trataba de situarse entre el comunismo y el sistema establecido y que probablemente ello era imposible.
Левин вдруг разгорячился при этих словах, потому что в глубине души он боялся, что это было правда, -- правда то, что он хотел балансировать между коммунизмом и определенными формами и что это едва ли было возможно.