Levin comprendía que, en rigor, Nicolás, a pesar de su vida, no debía encontrarse más culpable que aquellos que le despreciaban.
Левин чувствовал, что брат Николай в душе своей, в самой основе своей души, несмотря на все безобразие своей жизни, не был более неправ, чем те люди, которые презирали его.