De todos los conocidos, era Yachvin el único a quien Vronsky habría deseado hablar de su amor. Aunque Yachvin despreciaba todos los sentimientos, Vronsky adivinaba que sólo él sería capaz de comprender aquella pasión que ahora llenaba su vida.
Он чувствовал, что Яшвин один, несмотря на то, что, казалось, презирал всякое чувство, -- один, казалось Вронскому, мог понимать ту сильную страсть, которая теперь наполнила всю его жизнь.