но Федоровскийын шудалмыжым, ротный командирын кайдарчык мутшым, Николаев дене мутланымым шарналта да, тиде тамле шонымаш кенета лугыч кӱрлеш: Ромашовлан адакат тӧрлаташ лийдыме намысыш пурымыла, пиалдыме улмыжла чучеш.
Но каждый раз эти мечты обрывались воспоминаниями о брани Федоровского, о язвительных словах ротного командира, о разговоре с Николаевым, и Ромашов снова чувствовал себя непоправимо опозоренным и несчастным.