Но Ромашовлан эн удаже теве мо чучын: тудо, полкышто улшо моло еҥ-шамыч семынак, кажне балын, кажне платьын, кажне пыльдыри шомакын кулис шеҥгелнысе историйжым пален; тудо шинчен: тидын шеҥгелне ӱнардыме нужналык, чояланымаш, кокла коштмаш, икте-весым ужмо шудымаш, светский еҥла кояш тӧчымаш йымен шога, тыгак ӱдырамаш ден пӧръеҥ кокласе шер темше, шакше келшымашат тыште уло...
Но неприятнее всего было для Ромашова то, что он, как и все в полку, знал закулисные истории каждого бала, каждого платья, чуть ли не каждой кокетливой фразы; он знал, как за ними скрывались: жалкая бедность, усилия, ухищрения, сплетни, взаимная ненависть, бессильная провинциальная игра в светскость и, наконец, скучные, пошлые связи…