Но тидын годымак Ромашов шкежат шижын нале: шкежат ала-могай тептердыме, чонлан кӱчымӧ улшо соптыра воштылмаш дене шыргыжеш.
И в то же время сам Ромашов с отвращением почувствовал у себя на лице какую-то бессмысленную, тусклую улыбку.