Но, мурымо семынак, тыштат куанле кумыл уке, пуаҥше капан еҥла, колышо семын веле койыт, ончетат, шинчавӱдет гына лектеш.
но в этой пляске, как и в пении, было что-то деревянное, мертвое, от чего хотелось плакать.