Корно кагазем возаш тӱҥалмешкыже, мый тудын чал ӱпшым, шукертак нӱжыдымӧ куптыргыл пытыше шӱргыжым, пӱгыргышӧ тупшым ончен шогышым, — ончем да ӧрам — кузе таза, чулым пӧръеҥым кум але ныл ий тыгай ярныше шоҥго кугызаш савырен кертеш? — «Тый мыйым палышыч мо? — туддеч мый йодым; — мый тый денет тошто палыме улына вет». — «Лийын дыр,— ваштарешем пӧкмӧрын пелештыш, — тыште кугу корно, шуко корно еҥ мый денем лийын вет». — «Тыйын Дунят таза мо?» — адак йодым.
Покамест собирался он переписать мою подорожную, я смотрел на его седину, на глубокие морщины давно небритого лица, на сгорбленную спину — и не мог надивиться, как три или четыре года могли превратить бодрого мужчину в хилого старика. «Узнал ли ты меня? — спросил я его, — мы с тобою старые знакомые». — «Может статься, — отвечал он угрюмо, — здесь дорога большая; много проезжих у меня перебывало». — «Здорова ли твоя Дуня?» — продолжал я