Тыште Назанскийлан ушкалыме йӧре кӧранымашат ыле, — эртыше верч ушкалымаш; тиде шижмашлан Назанскийым ала-кузе шыдештын куанен чаманымашат ыле, но тидын дене пырляк Ромашов дек але марте лийдыме ӱшанымаш тольо — тӱтыра гай, ойыртемын палыдыме, ончыко ӱжын шогышо тамле ӱшанымаш.
Тут была и ревнивая зависть к Назанскому — ревность к прошлому, и какое-то торжествующее злое сожаление к Николаеву, но в то же время была и какая-то новая надежда — неопределенная, туманная, но сладкая и манящая.