Тюлин ӧрдыж еҥ гай мемнан пашанам ончен шога, а Евстигнейын ватыже мемнам йӧршеш карген пытаренат, орваште тӱҥын шинчын, огешат ончал.
Тюлин равнодушно смотрит на наши хлопоты, а баба, давно истратившая на ветер все негодующие слова, сидит, не двигаясь, на возу, точно окаменелая, и старается не смотреть на нас, как будто все мы опостылели ей до самой последней крайности.