Ромашов тудым ончен кодо, ойгандарыше аҥысыр, кужу тупшым ужо да кенета шижын нале: шкеже шукерте огыл калык ончылно намысыш пурен да, кумылжо волен гынат, шӱмжӧ Сливам чамана; Слива шкетак ила, торжаҥ пытен, нигӧат тудым ок йӧрате, тӱняште тудын кок йӧратыме пашаже гына кодын: шке ротыжым строй дене луктын шогалташ да, кажне кастене шып гына шкетын аракам йӱаш, полкысо лӧкаш йӧратыше тошто еҥ-шамыч манмыла, «тӧшакыш вочмешке» эре йӱаш.
Ромашов поглядел ему вслед, на его унылую, узкую и длинную спину, и вдруг почувствовал, что в его сердце, сквозь горечь недавней обиды и публичного позора, шевелится сожаление к этому одинокому, огрубевшему, никем не любимому человеку, у которого во всем мире остались только две привязанности: строевая красота своей роты и тихое, уединенное ежедневное пьянство по вечерам — «до подушки», как выражались в полку старые запойные бурбоны.