Ромашов нимом ышташ ӧрын, тудо аптыранен, Шурочкам шудалме верчын шӱмжылан йӧсӧ, путырак чот кадрильым шоктымылан кӧра ик мутымат ойлен ок шукто, а эн тӱҥжӧ — моло-шамычат шижаш тӱҥалыныт, когыньыштым эскерат, садлан верчын Ромашов пешак чот йошкарген, шинчавӱд лекмеш чеверген.
Ромашов же краснел до настоящих слез от своего бессилия и растерянности, и от боли за оскорбляемую Шурочку, и оттого, что ему сквозь оглушительные звуки кадрили не удавалось вставить ни одного слова, а главное — потому, что на них уже начинали обращать внимание.