«Тушто — юмо!» — шоналта Ромашов, вара тептердыме ойгыжо, нелеш налмыже, шкенжым шке чаманымыже кенета талышнен тарвана — тудо чон йӧсланен, аярланен йыштак ойла:
«Там — бог!» — подумал Ромашов, и вдруг, с наивным порывом скорби, обиды и жалости к самому себе, он заговорил страстным и горьким шепотом: