Эн йӧсыжӧ теве мо ыле: тудым шудалыныт, шып ончен шогышо салтак-шамыч ончылан тудо намысыш пурен, Ромашов вет южгунам нуным лач тыгак шудалын, санденак тыште ала-можо офицер ден салтак коклаште ойыртемышым йомдарымашке, тудын офицер лӱмжым шӱктарымашке лишемда, а тидыже айдеме улметым шӱктарымашкак миен лектеш, манын Ромашов шонен.
Всего больнее было для него то, что на него кричали совсем точно так же, как и он иногда кричал на этих молчаливых свидетелей его сегодняшнего позора, и в этом сознании было что-то уничтожавшее разницу положений, что-то принижавшее его офицерское и, как он думал, человеческое достоинство.