Мутланымыштлан ӧрат: эртак вурседылмыла-каргашымыла шокта. Ойышт кӱчык, пеҥгыде, ваштареш осалын веле пелештымыла шокта; ӱзгар вер гыч верыш шыжа веле, — тиде пашалан нунын тунеммаштак тыгай... Мутланыме дене да ӱчашыме дене пӧрт чытырен гына шоген: толшо-шамыч пӧлемла еда шаланыл пытышт. Лач Ежиковьш пӧлемыш веле иктат пурен огыл: омсаже кӧргӧ могырым тӱкылымӧ шинчен.
У иных манера говорить была настолько странная, что можно было думать, будто они все время бранятся: отрывисто и резко о чем-то спрашивают, так же резко и будто зло отвечают; вещи летят швырком… От разговоров и споров загудел весь дом: приехавшие живо и всюду «распространились», только к Ежикову в комнату не попали — она была заперта изнутри.