Кызыт Ромашовын яра жапшат шукырак, чӱчкыдынак шкет кодеш, — вуйышко шонен тунемдыме, ӧрмашан да келге шонымаш утларак да утларак пураш тӱҥалын; ик тылзе ожно, ик кечым арестыште шинчен эртарымыже годым, шӱмжым тыгай шонымаш-шамычак пудыратеныт ыле.
Теперь, когда у Ромашова оставалось больше свободы и уединения, все чаще и чаще приходили ему в голову непривычные, странные и сложные мысли, вроде тех, которые так потрясли его месяц тому назад, в день его ареста.